Цветок в пустыне - Джон Голсуорси

Вспоминая второй день, проведённый в Ричмонд-парке, Динни так и не могла понять, не выдала ли она себя раньше, чем он отрывисто бросил:

– Выйдете вы за меня, Динни, если придаёте значение браку? У неё так перехватило дыхание, что она даже не пошевелилась и сидела, все больше бледнея; затем кровь бросилась ей в лицо.

– Зачем вы спрашиваете об этом? Вы же меня совсем не знаете.

– Вы – как Восток: его либо полюбишь с первого взгляда, либо никогда не полюбишь. И узнать его тоже нельзя.

Динни покачала головой:

– О, я совсем не таинственная.

– Я никогда не узнаю вас до конца. Вы непроницаемы, как фигуры на лестнице в Лувре. Я жду ответа, Динни.

Она вложила в его руку свою, кивнула и сказала:

– Мы, вероятно, поставили рекорд.

Его губы тут же прижались к её губам, и, когда он отнял их, она лишилась чувств.

Поцелуй, бесспорно, явился наиболее примечательным событием в её жизни, потому что, почти сразу же придя в себя, она сказала:

– Это лучшее, что ты мог сделать.

Если его лицо и раньше казалось ей необыкновенным, то каким же оно стало сейчас? Губы, обычно презрительно сжатые, полураскрылись и дрожали; глаза, устремлённые на неё, блестели; он поднял руку, откинул волосы назад, и Динни впервые увидела скрытый ими небольшой шрам на лбу. Солнце, луна, звезды и все светила небесные остановились для них: они смотрели друг другу в лицо.

Наконец Динни сказала:

– Все правила нарушены, – не было ни ухаживания, ни даже обольщения.

Он рассмеялся и обнял её. Девушка прошептала:

– "Так юные любовники сидели, в блаженство погрузясь". Бедная мама!

– Она милая женщина?

– Чудная! К счастью, влюблена в моего отца.

– Что представляет собою твой отец?

– Самый милый из всех известных мне генералов.

– А мой – затворник. Тебе не придётся принимать его в расчёт. Мой брат – осел; мать убежала, когда мне было три года; сестёр у меня нет. Тебе будет трудно с таким бродягой и неудачником, как я.

– "Куда б ты ни пошёл, я за тобой". По-моему, с дороги на нас смотрит какой-то старый джентльмен. Он напишет в газеты о безнравственных картинах, какие можно наблюдать в Ричмонд-парке.

– Охота тебе обращать внимание?

– Я и не обращаю. Такая минута бывает в жизни один раз. Я уж думала, что она для меня не наступит.

– Ты никого не любила? Она покачала головой.

– Как чудесно! Когда мы поженимся, Динни?

– А ты не находишь, что нам нужно сначала познакомиться домами?

– Полагаю, что да. Но твои не согласятся, чтобы ты вышла за меня.

– Конечно, юный сэр, – вы выше меня родом.

– Нельзя быть выше родом, чем семья, восходящая к двенадцатому веку. Мы восходим только к четырнадцатому. Дело в другом: я – кочевник и пишу язвительные стихи. Они поймут, что я увезу тебя на Восток. Кроме того, у меня всего полторы тысячи годовых и практически никаких надежд.

– Полторы тысячи в год! Отец сможет мне выделить только двести – как Клер.

– Ох, слава богу, что хоть твоё состояние не будет препятствием! Динни повернулась к нему. В глазах её светилось трогательное доверие.

– Уилфрид, я слышала, что ты якобы принял мусульманство. Для меня это не имеет значения.

– Но для твоей семьи будет иметь.

Лицо его исказилось и потемнело. Она обеими руками сжала его руку:

– Ты написал «Барса» о самом себе? Он попытался вырвать руку.

– Это так?

– Да. Дарфур, арабы – фанатики. Я отрёкся, чтобы спасти свою шкуру. Теперь можешь прогнать меня.

Пустив в ход всю свою силу, Динни прижала его руку к груди:

– Что бы ты ни сделал, это неважно. Ты – это ты!

К испугу и в то же время облегчению девушки, он опустился на землю и зарылся лицом в её колени.

– Родной мой! – прошептала Динни. Материнская нежность почти заглушила в ней другое, более пылкое и сладостное чувство. – Знает ли об этом ещё кто-нибудь, кроме меня?