Перемещенные - Сания Биккина

У меня начинает болеть голова. Только что я была горда собой и думала, что практически подвиг совершила. А теперь всем все равно, никто не благодарит, да и вообще оказывается, что все зря. Для чего я это делала? Не буду снимать никакой другой фильм, с меня хватит! Пусть сами решают свои проблемы.

Быстро прощаюсь, беру вещи, выхожу на улицу. До вечернего школьного автобуса еще есть время. Что же делать? Спускаюсь с лестницы и быстрым шагом иду в порт. Мне надо остыть, хотя бы немного посидеть в кресле и посмотреть на небо. Внутри так противно, что даже не знаю, что с этим делать.

6. Новый герой

Сижу на крыше в порту, стараюсь одновременно раскачивать кресло и ковырять ногой ковер. Как будто это единственное важное, чем я сейчас могу заняться. Почему все против меня? И Рая, и Роман? Против меня! У меня нет дома. Нет прошлого, нет ничего. Я столько всего пережила, сколько еще я должна терпеть? Где уже это обещанное облегчение, сколько еще времени ему нужно дать? Меня с головой накрывает волнами злости. Снова меня все предали и бросили. Снова никакого уважения. Снова одна. Совсем одна против всех. Все, что говорила Рая, – пафосная чушь. Попробовала бы она быть мной!

Обидно так, что хочется плакать, но не получается. Обида наливается красным цветом, уши горят, что-то обжигающе давит в груди. Руки комкают школьную рубашку. Обида шепчет: «Не возвращайся домой, пусть они все узнают… Тем более что и дома у тебя нет, и папа твой слишком занят, и друзей потеряла».

О нет! Зачем я подумала про друзей. Вслед за обидой накатывает волна вины. Это ведь я, это я – плохая подруга. Это я предала Розу. Это я во всем виновата. И папа из-за меня страдает. Это я бросила нашего Лосьона одного в этом кошмаре. Он, наверное, мяукал и искал нас. Теперь меня ест стыд. Не ест даже, разрывает на куски. Другой голос, похожий на мамин, гудит в голове: «А ты как думала? Допрыгалась? А я говорила».

До чего допрыгалась, не ясно. Но по мне растекается яд отчаяния, я не понимаю, что хочу и что происходит. Закрываю уши руками, зажмуриваюсь и мечтаю, чтобы это гадкое чувство быстрее закончилось. Никакого выхода, просто ад. Хочется все здесь уничтожить.

Постепенно становится легче дышать, яд перестает ползать по мне волнами, и я открываю глаза. Как бы ни было отвратительно, надо подождать – и становится чуть легче. Это надо запомнить, это мудрая мысль. Только рассказать ее некому.

Снизу доносятся звуки: сюда кто-то идет. Сажусь ровнее, вытираю щеки. Над полом показывается голова Мирика. Он озадаченно смотрит на меня:

– Э-э-эм. Привет, Аделия.

– Привет.

– А я пришел посидеть. Я бы хотел подняться. Тебе нормально?

– Так это же твое место.

– Мне не жалко, если тебе надо. Могу в другой раз.

– Не, ты поднимайся.

Мирик опускается в горчичное кресло. Я молча ковыряю ногой ковер. Он глядит на реку. Через пару минут встает и ищет что-то в бирюзовом комоде. Достает пыльную пачку печенья. В этой стране все любят печенье, я поняла. Оно повсюду.

– Будешь? У меня тут запас, удобно.

– Буду, спасибо. – Оказывается, я ужасно голодная и плохо понимаю, который час. Кажется, сегодня я только завтракала.

– Ушла с уроков?

– Ушла. Наверное, папе уже сказали.

Мы молчим. Волны ползучего жара начинают возвращаться. Как-то неловко и противно: я ни с кем не могу разговаривать, ни с кем не могу поладить. И наверное, никогда не смогу.

– Мне понравилась твоя идея про фильм с женщинами, – вдруг говорит Мирик. Не искренне, наверное. Но мне приятно.

– Врешь, поди. Все же обругали.

– Ну, там правда немного…

– Ой, ну ты еще обругай… вроде хвалить хотел.

– Тебе надо, чтобы тебя всегда хвалили?

А что мне надо? Наверное, да, чтобы все признали, что я молодец. Чтобы как раньше – я шла по школе и все меня немного обходили стороной, потому что я крутая. Но я же в этом не признаюсь. Вот еще.

– Нет, мне надо было снять хороший фильм за весь ваш класс, вообще-то. Это, кстати, нечестно, что все свалили на меня одну.

– А Роман сказал тебе одной делать?

Я опять молчу. Понятно, почему с ним невозможно разговаривать. Он игнорирует эмоции и спрашивает типа только про факты. Как он это делает? Тренинг для парней по невыносимости? Но я точно не психану в этот раз. Выдержу до последнего.

– Роман сказал, что я ответственная, – говорю, медленно подбирая слова. – Но я не вижу смысла делать с кем-то другим в классе, вы все… ну… они все… ну, не вижу смысла, короче. Ничего не получится с ними.

– Мм. Ага. А с кем ты уже попробовала делать проект?

– Ты меня бесишь…

– Понял. Сделаем паузу. Есть конфеты, будешь?

Я больше не могу есть сладкое. Ни печенье, ни конфеты. Но мы едим конфеты и молчим. Возможно, Мирик не самый главный придурок в классе. Хотя что это я? За еду его уважать начну? Как Раю? Рая меня кормила, теперь Мирик. Это ловушка. Хотя…

– Я снимала фильм этот с женщинами в нашем лагере. Ну, для беженцев, знаешь же, я оттуда.

– Ага.

– Там у меня соседка, Рая. Я думала, она за меня. Ну, она кормила меня. И разговаривала. И я думала, мы с ней заодно. А она потом сказала, что я делаю ужасный фильм, и я жутко расстроилась.

– Так и сказала?

Я долго и мрачно смотрю на Мирика. Обычно этот взгляд люди не выносят. Он же спокойно берет печеньку и ест. Доедает. Кивает мне:

– Ага, продолжай. Понял.

– Она меня предала, понял? – Я продолжаю мрачно смотреть, чтобы он не расслаблялся и ничего не сказал.

– Ага.

– Ну вот, потом Роман сказал… молчи… Роман сказал, что фильм ужасный.

– Понял.

– Ну вот я считаю, что это несправедливо.

– Ага. А ты что хочешь?

– Ну я же говорю, мне сказали снять фильм. Мне фильм не нужен. Я вообще хочу уехать. Я хочу уехать и никого не видеть здесь больше. Просто уехать туда, где меня будут уважать. К маме, она меня заберет. Фильм нужен был, чтобы школа написала характеристику. И чтобы отметки были.

– А! Я не знал. Тогда понятно, что ты хочешь. Ну хорошо же, что мама заберет и будет уважать. Когда ты уедешь?

Я опять