Дым над тайгой - Станислав Васильевич Вторушин

Он подробно рассказал о том, что произошло на бюро. В том числе и о предательстве Краснова. К его удивлению, ни Кузьмин, ни Еланцев не стали задавать вопросов. Они хорошо знали систему партийного руководства хозяйством. Выслушав рассказ, Кузьмин молча поднялся, вышел из кабинета и вскоре вернулся с бутылкой коньяка.

— Держал до праздника, — пояснил он, поставив бутылку на стол. — Теперь какие праздники?..

Он взял с тумбочки стакан, налил в него коньяку. Протянул Остудину. Тот поднял стакан и почувствовал, что у него дрожит рука. Никогда раньше подобного не было. Стараясь, чтобы это не заметили остальные, Остудин торопливо, одним глотком выпил коньяк. Понюхал тыльную сторону ладони и сказал:

— Был я в Москве у Барсова, проговорил с ним целую ночь, а вот почему он уехал из экспедиции, понял только сегодня.

— Ну и дерьмо же этот Краснов, — заметил Еланцев.

— Один он такой, что ли? — сказал Кузьмин.

— Всю историю с переводом бригады на Моховую затеял он, — Еланцев взял у Остудина пустой стакан, поставил его перед собой. — Я случайно слышал его разговор с Мордасовым.

— Ему-то это зачем? — спросил Остудин.

— Они с Мордасовым старые друзья. Вместе работали еще в комсомоле. Мордасову сейчас нужно показать, что с его приходом дела в районе пошли в гору. Все планы выполняются, народ зажил счастливо. Вот и выворачивает руки. А почему ты не наливаешь? — обратился Еланцев к Кузьмину и тут же повернулся к Остудину: — Если тебя освободят, я тоже уйду.

— И я, — сказал Кузьмин.

— Что вы этим докажете? — спросил Остудин, которого удивило решение своих помощников. — И потом — бросить экспедицию, когда мы только начали нормальную работу?

— Я даже на день не останусь, — решительно заявил Еланцев. — Хватит мракобесам командовать нами. Ты посмотри, что они делают со страной? Ведь мы же величайшее по экономической мощи и самое богатое по природным ресурсам государство мира. Для того чтобы мы стали жить не хуже, чем европейцы, надо лишь пошевелить пальцем. Ведь все есть, распорядись только этим разумно. А что у нас?.. Не хочу своей работой помогать им править дальше. Я больше не могу...

У Еланцева, видать, наболело, поэтому надо было хотя бы словами облегчить душу. Но наболело не только у него, но и у Кузьмина с Остудиным тоже. Они начали говорить, перебивая друг друга, но все разговоры сводились к одному: дальше так жить нельзя. Не может райком решать за начальника экспедиции, директора школы, директора рыбозавода, прокурора и еще многих, многих других.

Домой Остудин пришел около десяти вечера. Дочка уже спала, жена проверяла за столом тетради. Услышав стук двери, Нина вышла в коридор. Остудин стоял у вешалки и стягивал с плеч шубу.

— Что случилось? — встревоженно спросила Нина.

— Ничего, — ответил он. — А почему ты спрашиваешь?

— У тебя на лице написано, что случилось что-то серьезное, — сказала Нина. — Ты не умеешь скрывать.

— Ничего серьезного не случилось. Просто заставляют переводить бригаду на новую скважину, а мне это кажется нецелесообразным.

— А ты не бери это близко к сердцу, — посоветовала Нина.

— Стараюсь, но не могу.

Нина собрала на стол, но ужинать Остудину не хотелось. Поковыряв вилкой котлету, он отодвинул тарелку в сторону. Прошел в комнату, достал из стола папку с фотографией, подаренной графом Одинцовым.

— Ты знаешь кого-нибудь из этих людей? — спросил он, протягивая жене фотографию.

Нина взяла снимок, долго вглядывалась в каждое лицо, потом сказала:

— Нет, не знаю. Вижу, что снято благородное семейство. Кто они?

— Последний наш царь с женой и детьми.

— Где ты взял эту фотографию? — глядя на мужа, спросила Нина.

— Ее оставил мне граф Одинцов, — ответил Остудин. — Я тебе рассказывал о нем.

— Господи, и они всех их убили? — со стоном произнесла Нина, снова всматриваясь в лица на снимке.

— Кто — «они»? — спросил Остудин.

— Чекисты. Кто же еще?

— С этого началось воспитание нового человека. Его принцип: если не угоден — к стенке.

— Ты сегодня чем-то раздражен, — заметила Нина.

— Просто устал. Пойду лучше спать.

Остудин не стал говорить жене о неприятностях. Для нее это было бы слишком большим ударом. Он решил, что лучше поговорить об этом утром. Кто знает, может, к утру что-то изменится. Он еще не знал реакции Батурина на решение бюро райкома. А без Батурина его все равно не могут снять с работы.

Остудин лег в постель, накрылся одеялом, но уснуть не мог. В голову лезли разные мысли. Но одна из них пришла впервые. «А может быть, России не нужны были ни революция, ни социализм? — подумал он. — Ведь обошлись же другие страны без этого и живут лучше нас. Какие проблемы решила наша революция?» И еще одна мысль не давала покоя. Сорвав бригаду с Кедровой, Мордасов не позволил открыть крупное месторождение. В том, что оно должно быть крупным, Остудин не сомневался. Ему почему-то вспомнился Соломончик, который подговаривал именно к этому. На Моховой извлекаемые запасы нефти составляют пять миллионов тонн. По сибирским меркам они не являются промышленными. Но если Моховая и Кедровая связаны одним пластом, эти запасы должны быть, как минимум, в десять раз больше. Для частного предпринимателя приобрести такое месторождение — все равно что получить в подарок золотую шахту. «Неужели они уже всерьез готовятся к этому?» — думал Остудин. Теперь он уже не отделял Соломончика от Мордасова.

Около полуночи его поднял с постели телефонный звонок. Остудин соскочил с кровати и торопливо схватил телефонную трубку. В такую пору звонили лишь в том случае, если на экспедицию обрушивалось бедствие. Но едва в трубке прозвучал голос, он узнал Батурина. Начальник объединения начал говорить холодно и жестко.

— Ты не выполняешь главное правило во взаимоотношениях начальника экспедиции и руководства объединения, — не здороваясь, сухо сказал он. — Почему я должен узнавать о плохих новостях последним, и не от тебя, а от других?

— Вам уже все рассказали? — спросил Остудин.

— Не все. Но главное. С чего это вдруг в райкоме возник вопрос о твоей партийной принадлежности?

— Отказался переводить бригаду с Кедровой на