Дым над тайгой - Станислав Васильевич Вторушин

— А что это за история с недобитым графом?

— Это только повод, — заметил Остудин. — Был у меня летом случай...

И он в двух словах рассказал, как граф оказался у него.

— Из партии тебя не исключат, — заверил Батурин. — С работы тем более не снимут. Обком на это не пойдет. У меня других начальников экспедиций нет. А Мордасов до такой должности еще не дорос. Но выговор наверняка запишут, — Батурин тяжело вздохнул и замолчал.

Остудин чувствовал, что он не договорил, и ждал, когда Батурин продолжит. Но трубка молчала.

— Захар Федорович, что с вами? — спросил Остудин.

— Завтра в десять бюро обкома. Будут слушать о том, как объединение выполняет план по проходке.

— Значит, скажут и о нашей экспедиции, — произнес Остудин.

— С этого и начнут. Но ты не переживай, это уж моя забота, — сказал Батурин. — И тори быстрее зимник на Моховую.

Батурин отключился, а Остудин еще долго держал трубку, не решаясь положить на место. В голове застряла последняя фраза Захара Федоровича. Если он заговорил о зимнике на Моховую, значит, и его жмут со всех сторон. Разговор о переводе бригады на новую буровую, очевидно, шел и в Среднесибирске. Остудин только сейчас понял, какие силы столкнулись у этой скважины. Из раздумий его вывел голос жены.

— Что-то стряслось на буровой? — спросила Нина.

— Спи. Ничего особенного не случилось, — ответил Остудин. — Зря меня подняли.

Он уже решил не рассказывать жене о своих злоключениях. Слава Богу, что она не лезет с расспросами. У нее хватает своих забот.

Утром Роман Иванович был на работе. Он приходил в контору раньше всех. По установившейся привычке рабочий день начинал с просмотра радиограмм, поступивших с буровых. Они походили на пульс нефтеразведочной экспедиции. Ровный, когда дела шли нормально, учащенный или даже взрывной, если на какой-то буровой случалось чрезвычайное происшествие. Но на этот раз Кузьмин и Еланцев опередили его. Они сидели в приемной и рассматривали бумажку, которую держал Еланцев. Остудин еще с порога понял, что это радиограмма.

— Вот, — Еланцев встал со стула и протянул бумажку Остудину.

Он взял ее, быстро пробежал глазами. В радиограмме, подписанной Батуриным, приказывалось прекратить бурение скважины на Кедровой и немедленно перевести бригаду Вохминцева на Моховую площадь. Ей ставилась задача пройти до конца года не менее тысячи метров. То есть выполнить тот план, из-за которого затеялся весь сыр-бор. Никаких обоснований приказа не приводилось.

— Как же так? — растерянно сказал Еланцев. — Ведь наше предложение углубить скважину поддержал сам Батурин. И через три дня он же отменяет это решение.

— Наверное, и его сопротивлению есть предел, — ответил Остудин.

— Но это же предательство, — не сдавался Еланцев. — Теперь райкому ничто не помешает до конца расправиться и с тобой, и с нами.

— Все мы преданы и распяты, — сказал Остудин.

— Это правда, — подтвердил Кузьмин.

— А что с Вохминцевым? — спросил Еланцев.

— Будем выполнять приказ, — ответил Остудин.

— И ты сломался, — Еланцев с укором посмотрел на начальника.

— Послушай, Иван, — сказал Остудин. — Неужели ты не понимаешь, что мы в этой игре только пешки. Еще вчера я думал, что и от нас что-то зависит. А сегодня понял: они сделают с нами все, что хотят, средь бела дня.

— Я так не могу, — Еланцев потрогал пальцами узел галстука и немного ослабил его. — Я уйду в институт или, на худой конец, в техникум.

— Ты думаешь, что там будет по-другому? — спросил Остудин.

В коридоре раздались шаги. Все трое машинально повернулись на их звук. По коридору шел Краснов. Увидев руководство экспедиции в полном составе, он чуть задержался, молча кивнул и прошел дальше.

— Вот видишь, и он нервничает, — заметил Остудин. — И у них не все так хорошо, как кажется.

— Нашел, кого жалеть, — усмехнулся Еланцев.

— Все. Давайте работать, — сказал Остудин и прошел к себе.

В кабинете он еще раз перечитал радиограмму. Она ставила его в неудобное положение. Несколько дней назад он убеждал коллектив бурить скважину дальше. А теперь должен говорить всем, что это была ошибка. «Одно дерганье, а не работа», — подумал он. На столе зазвонил телефон. Остудин посмотрел на него, но трубку не поднял, а начал снова перечитывать радиограмму. Ему казалось, что за простыми словами, отпечатанными на листке желтоватой бумаги, должен скрываться особый смысл. Он попытался вникнуть в слова, найти этот скрытый смысл, но мешал телефон, который звонил, не переставая. Остудин протянул руку, взял трубку. На проводе был Среднесибирск. Звонил Батурин.

— Ну что, получил? — спросил Захар Федорович, конечно же, имея в виду свое послание. Сегодня его тон был мягче, чем во время ночного разговора.

— Да вот читаю, — ответил Остудин. — Ищу в вашем послании скрытый смысл.

— Никакого там смысла нет, одна бессмыслица, — резко сказал Батурин. — Ты же понимаешь, что я послал ее не от хорошей жизни. Нам нужна нефть, а им метры. Рапорт к пленуму нужен, вот что. Но звоню я тебе не для этого. Самое главное, Роман, не впадай в уныние. Жизнь всегда полосатая, как зебра. За черной полосой идет светлая. Сегодня победили они, завтра победим мы. Переводи бригаду на Моховую, на Кедровую мы вернемся в следующем году. Нефть мы все равно найдем. Мы не о себе, о России должны думать. Она на нас держится, не на мордасовых. А о партийных своих делах не тужи. Я все улажу.

— Служу Отечеству, — ответил Остудин.

— Вот и служи. А я сейчас на пленум обкома иду. Колесников попросил прийти пораньше, переговорить с ним. У него с Мордасовым вчера крутой разговор вышел.

— Ни пуха, — сказал Остудин.

— Иди ты со своим пухом, знаешь куда?..

— Знаю, — ответил Остудин.

Батурин рассмеялся и положил трубку. Остудин придвинул к себе радиограмму и еще раз внимательно вчитался в нее. Захар Федорович все же слукавил, сказав, что в ней нет скрытого смысла. Он был. Через несколько дней состоится декабрьский пленум ЦК КПСС. На нем, по всей видимости, будут обсуждаться нефтяные дела. Значит, на трибуну с отчетом обязательно вытащат первого секретаря обкома. Но он ведь не может выйти и заявить, что область не