Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Конечно, я расстроился. Но нужно было брать себя в руки.

В планах Катко таилась ещё одна месть. Отказ написать для поступления в вуз характеристику. Положительную. Отрицательную – пожалуйста. Он так бы мне и ответил, если бы я попросил. Я хорошо его знал. И потому не просил. Однако и не хамил в открытую. Дабы он думал, что я надеюсь ещё подойти с этой просьбой. Самоуверенность могла вызвать у него подозрение, и тогда бы мой чемодан тщательно обыскали.

Характеристике в те годы уделялось особое внимание. Она была всё равно что второй паспорт. Особенно для таких учреждений, как КГУ им. В. И. Ленина. Резчиков по печатям тогда было трудно сыскать. Да и те сидели по тюрьмам. Катко потирал руки, справедливо предполагая, что раз целый год готовился в вуз, то деваться мне некуда. Но он не знал, что я всё предвидел и давно, ещё зимой, заказал в секретной части за вознаграждения две печати на чистых листах. Один лист спрятал в тело чемодана, так как содержимое перед отъездом осматривается (фотки из ракетной части увозить запрещалось). Второй отдал прапорщику Ялаеву, земляку из Лениногорского района. В день отъезда кроме оттиска он должен был принести мой дембельский фотоальбом и новые гражданские туфли, на которые я давал ему деньги; в солдатских запятых ехать мне не хотелось.

Ялаев придёт на станцию в полночь. Перед самой отправкой поезда. В гражданке он будет не то, что в военной форме, подтянутый и стройный, с высокой тульей щегольской фуражки. Окликнет меня в темноте квёлый паренёк с залысинами, в цветистой рубашонке и джинсах на тощих ножках, будто пришёл с поселковой танцплощадки. Вручит полиэтиленовый пакет с туфлями и альбомом. На вопрос о листе с печатью возьмётся за голову: забыл! Конечно, не забыл, а оставил себе. Мало ли что в жизни случится (а доступа к секретке у него нет). До отхода поезда оставалось минут пять, бежать в общагу бессмысленно. Да и я решил не возмущаться. Что толку? И всё же земляк. Благо, в теле моего чемодана лежал второй экземпляр для «примерного комсомольца…»

15

Милая изменница моя,

Кто же он? Наверное, красивый.

Напиши мне, правды не тая,

Я прощу, хоть я такой ревнивый.

Родинку ты носишь у плеча,

До сих пор она меня волнует.

Ты скажи ему, моя печаль,

Пусть её он больше не целует.

Ты ещё глядела иногда

Искоса, с насмешкою унылой.

Этот взгляд ему не отдавай,

Не дари, что дарено уж было.

Скоро ты забудешь и его.

У тебя любовь всегда такая.

По-другому обмани его,

Но не как меня, моя родная.

Песня

Неожиданно Климченко поставил меня старшиной над дембелями, которых сгребли и увезли на «осовский» старт копать сопку. Над лентяями, барами, которым на устав чхать. Дабы их с места сдвинуть, нужны трос и трактор. С ними не хотели вязать отношения даже старшие офицеры, с нимбом авторитета. А тут я! И должен заставить их, у коих поднять окурок, извините, радикулит, – копать траншеи и ямы. Да ещё на каменистой забайкальской земле! Кто будет слушаться? И как сам посмею приказать сермяге, съевшему вместе со мной сидор соли? Среди дембелей авторитетов нет, это не тюрьма, и каждый себе генерал – по духу, по праву. Пусть незнакомцу, но сразу – товарищу, бедолаге, страдальцу, как прикажу? А если найдётся такой полкан и посмеет визжать, то его утопят в питьевом бачке, а на бачке напишут: «Лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора!»

Копать ямы – это даже не дембельский аккорд, выполнил задачу, езжай домой. Это было нечто неопределённое. Нам ничего не обещали.

А задача состояла в следующем. Возле «осовской» шахты находится старое караульное помещение, на пять человек. Ближе к ракете построено новое, с крупнокалиберным пулемётом на крутящейся башне. Мы должны прокопать ход из старого караульного помещения в новое, где может поместиться рота, закрыть этот ход плитами и землёй, затем вырыть ямы для размещения танков.

Долбаная забайкальская земля! Это сплошной щебень, мелкий, с песчаником. И ветер, ветер! Он мчится с пустыни Гоби, с легендарных монгольских степей. Он лезет в открытый рот. Касаясь зубных клавиш, исполняет бурятские мотивы. А выйдешь на бугор, толкает, сдвигает с места. Как стеклодув, меняет форму лица. Вон кто-то в твою сторону движется – кто это? Широкая одежда его смещена вбок, трепещет, будто двоится. Веки растянуты, скулы заострены, – и ты видишь в нём узкоглазого хошутского лучника. Здешний климат лепит из нас монголов. А мы долбаем, разбиваем почву киркой, цепляем лопатой, выбрасываем из ямы – и копок летит вниз, пластая крылья, как даурский степной орёл.

Вжик – у-йу-у!..

Щёки треплет, будто флажки. Эге-ге-гей!

Старшине не положено работать. Но стыдно перед ребятами. У меня шахтёрская лопата. Я метаю прямо в небо – взвизгнет и унесёт.

Вечерами валяемся на полу, как ветошь (кроватей нет). Слушаем посвист в амбразурах, скучно чешем языками. Рано утром выдавать продукты повару. В брикетах видны зернистые вкрапления мяса, но сытости от супов и каши нет. Осточертели и масло, и сахар, и пыльный грузинский чай. Остаётся много лишнего. Невольно прикидываешь: сколько же тогда оседает у хлебореза в полку? Куда он всё это девает, если жмотится дать новичку кусок? Недаром зам по тылу, боровий вождь (в полку есть свинячье хозяйство), отбирает на должность кладовщиков и хлеборезов из кулачьего семени.

Недели через две автобус начал забирать по два-три дембеля (наверное, домой). Вместо них спрыгивали с подножки автобуса кисловатые деды, брали лопаты. 30 мая, когда уже подпёр срок обязательной демобилизации, пришёл автобус и за мной. Переболевший отъездом (Катко, как электродом, в душе всё выжег), ехал в полк с равнодушием к непреложному. Вот оно и свершилось, повторяемое, как молитва: дембель неизбежен.

В котельной принял душ с паром, сменил бельё.

И вот где-то в половине третьего пополудни объявляют построение. Пожимаем плечами: не время. Идём.

Полк строят почему-то не перед штабом, а на плацу. Новый начштаба подполковник Кицан, с туго закачанной в бурые щёки апоплексией, действует без командира полка. Скомандовав «смирно, равнение на середину!», выкрикивает мою фамилию. Мою? Требует выйти из строя. Выхожу, как положено, разворачиваюсь лицом к полку.

Вынув портянку, Кицан читает приказ.

Читает минуты три, перечисляет что-то нехорошее. Ветер треплет бумагу, надевает на