Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Можно и здесь, – пробормотал хозяин, – я вам сейчас достлать велю.

– Не нужно, я так… Подушку, коли лишняя есть, одолжите!

И Бобруйский, видимо с трудом двигая ноги от усталости, потащился с места к дивану и протянулся на нем во всю длину, закинув руки за затылок.

– Вот и подушка, – молвил Троженков, бегавший за нею в свою спальню.

– Отлично!..

Бобруйский сунул ее себе под голову, повернулся лицом к стенке и тут же захрапел.

Степан Акимович в глубоком раздумье долго и недвижно стоял над ним, покачал затем головой, глухо вздохнул и осторожно на цыпочках выбрался из комнаты в свою опочивальню.

Но заснуть он долго не мог и тревожно переворачивался на своей постели до седьмого часа утра. Усталость взяла свое, однако: он заснул тяжелым сном, полным каких-то лихорадочных сновидений, и проснулся к полудню весь в поту.

Пред ним стоял со стаканом чая на жестяном подносе слуга его, все так же, несмотря на его чуть не пятидесятилетний уже возраст, сохранявший имя «Федьки», под которым познакомились мы с ним впервые в доме незабвенного Елпидифора Павловича Акулина[79].

– Заспалися же вы сегодня, страх, – говорил он, – уже не недужится ли вам, даже подумал.

– A гостю подал? – спросил Степан Акимович, перенося стакан с подноса на стоявший подле постели стол, уложенный всякими бумагами и счетами. Федька качнул головой:

– И помину их нету, гостя-то вашего.

– Как нету?

– A так что ушли… Сам я еще подняться не успел, a уж их и след простыл. Как пришел, так и ушел – моментально, значит, – широко осклабился Федька, произнося с видимым удовольствием словцо, вычитанное им в газетах, которые он поглощал с каким-то остервенением.

Хозяин вдумчивым взглядом уставился ему в лицо, прикусил губу и как бы бессознательно проговорил:

– Давай одеваться, да пегого вели в тележку запречь!..

Он проездил целый день по соседним с его усадьбами деревням, где держал кабаки, учитывая своих кабатчиков и собирая с них выручку, – он доводил их при этом до изнеможения, до кровавого пота придирчивостью своею и подозрительностью – и вернулся домой, пообедав по пути на каком-то постоялом дворе, к заходу солнца.

Въезжая к себе во двор, он увидел на нем отпряженный тарантас свой, данный им накануне для поездки во Всесвятское графу Снядецкому-Лупандину и Свищову и в котором же они уехали от него утром в имение графа. Кучер Степана Акимовича водил тут же по двору выпряженных из него, слегка взмыленных лошадей.

– Гнал-то чего тройку? – крикнул он на него гневно.

– Моя вина – я гнал, – раздался в ответ с крылца голос вышедшего из дома на стук его экипажа «московского браво», – обнять тебя спешил, – объяснял он со своим трескучим хохотом.

– Благодарю, не ожидал! – язвительно пропустил Троженков и даже руками развел.

– Ну, ну, вертай гнев свой назад, как говорится у вас по-хохлацки, да ступай скорее сюда, – продолжал смеяться тот, – такою трагикомедией угощу тебя, что скажешь спасибо.

Он подскочил к тележке, приподнял и стащил с нее высохшего как мумия под старость Степана Акимовича своими мускулистыми руками и облобызал с силой в пергаментные его щеки:

– Вот так лучше, – кричал он, не давая тому времени выговорить слова и увлекая его за собою в знакомую уже нам столовую, – жду тебя не дождусь.

– Чего вам еще треба? – отрезал все так же серчливо хозяин.

– Ну, чего губы надул! Сам меня на сто рублей подцепить хотел, когда знаешь, в каких я в настоящую минуту тонких нахожусь, это дружба по-твоему называется? А съесть меня готов теперь, что я из того вывернулся с обычною мне дипломатическою ловкостью, – лукаво подмигнул нахал и примолвил успокоительно, – верну их тебе, верну, будь покоен!

– Отдашь, не брешешь? – вскликнул Троженков, жадно впиваясь в него глазами.

– Будь покоен: из первых прибылей нашего дела отсчитаю радужную тебе в возврат…

Он опустился разом на стул, зорко глянул в свою очередь в глаза собеседнику своему и, понижая голос до шепота:

– A теперь говори настоящее: на что подписка-то эта собирается?

– На что? – повторил, морщась, тот. – Слышал, кажется…

Свищов покачал головой.

– Смотри, – проговорил он с расстановкой, – чтобы чего не вышло!

– Да ты что полагаешь?..

– Ничего ne полагаю и полагать не хочу… a залезать в чертово болото не советую…

Он примолк на миг, повел как бы машинально взглядом кругом комнаты:

– Федька говорит, он еще спозаранку ушел, этот твой…

– Ушел, – глухо отзвался Степан Акимович.

– Hélas, elle a fui comme une ombre,

En me disant: je re-e-viens2…

запел «le général Suichef».

– Куда? – кинул он вопрос, прерывая себя на полутакте.

– Не знаю.

– Назад будет?

– Для чего ему назад быть! В Воронежскую губернию, на родину свою, говорил, ехать хочет… Не сговорилися мы насчет мельницы…

– A ты его «насчет мельницы» выписывал? – насмешливо повторил «московский браво».

– A то на что еще? – уже словно обиженно возгласил Троженков. – На три постава хочу строить, настоящую, со всеми приспособлениями современной техники. Просил Мурзина выслать мне специалиста… Да такую цену заломил, черт… С тем мы и рассталися.

– Ну, как там знаешь! Коли не вернется, хорошо; a коли б совсем не являлся, и того лучше было бы… A теперь я тебе вот о чем… Лошадей твоих я заездил, a тарантас опять возьму у тебя, и пошли ты сейчас Федьку нанять мне лошадей на деревне. Выпью у тебя чаю и сейчас же марш!..

– Куда?

– К Острометову.

– Что ты у него позабыл?

Свищов вытащил из кармана письмо, запечатанное красным сургучом, с изображением на нем крупного герба под графскою короной, и протянул его приятелю.

– Щожъ се таке?

– Благородный вызов на барьер, – комическим пафосом проговорил Свищов.

– Это граф твой вызывает?

– Он самый.

– Того телю упитанного?

– Ты сказал!

– От-то дурень! За что так?

– При тебе ведь поругались вчера, слышал…

– Так тот же пьян был. Чего с пьяного спрашивать?

– А гонор графский на что же есть! Я ему объяснил, что этого так оставить нельзя.

Степан Акимович пытливо глянул в лицо говорившему:

– Нашто это тебе, объясни мне, прошу!

Свищов ткнул себя пальцем в лоб:

– Соображения высшего порядка, многоуважаемый.

– Должны они, значит, на поединок выходить после этого? – спросил чрез миг опять Троженков.

– Никогда, – ответил серьезнейшим тоном его собеседник, между тем как все черты его подергивало от пронимавшего его все так же смеха.

– Извинения тот просить будет, полагаешь?

– Никак. Приедет, напротив того, тебя в секунданты к себе просить.

Степан Акимович испуганно замахал руками.

– Не пойду, ну его совсем.