Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

Акимович, – насчет этого опасаться нечего. Во-первых, потому для него выгоды в том нет. Верхнее чутье у человека есть: времятечение какое теперь – добре тоже понимает и что не известно еще, чья возьмет; так для чего ему на гибель, может, обрекать себя?.. А второе, нужен я ему, черту, в здешнем месте. Вели мы с ним оппозицию против магнатской партии нашей, в управу выбраны были даже, а теперь у нас опять другое дело в виду…

– А что он вас огрел сейчас, так это вам поделом! – неожиданно перебил его собеседник.

– Чего так? – пробормотал он недоумело.

– Положено с вас четыреста рублей получить, а вы от скаредности своей большой ста рублями полагали отделаться, а что остальные за себя дураков со стороны заставите заплатить… Так ведь это напрасно, скажу я вам.

– Что напрасно?

– А так что триста рублей все равно с вас взыщутся.

Степан Акимыч даже в лице переменился:

– За что же так? Вам требовалось четыреста целкашей, получили пятьсот без малого, чего вам еще больше?

– Так то сверх абонемента, а свою дань вы своим чередом внести должны… Не нравится, а? – злорадно взглянул Бобруйский на растерянный вид своего собеседника. – А пословицу знаете: взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Троженков как бы встряхнулся вдруг:

– Позвольте вам заметить, что я ни за что не брался и ни к чему в сущности не обязан…

– Ну, вы это объясняйте там себе Мурзину, или кому знаете… А только вот что я вам скажу-с: попадись к нам кто хоть кончиком волоска, так не уйдет он от нас и до конца века, – протянул Бобруйский таким тоном, от которого у Троженкова руки и ноги похолодели. Он безмолвно опустил голову.

Выражение какого-то торжества сверкнуло в глазах Бобруйского.

– Да, – сказал он, как бы вспомнив вдруг, – а кто этот «магнат», о котором у вас тут речь шла с гостями вашими? Недолюбливаете вы его с приятелем, а?

Губы дрогнули у Троженкова:

– Вот кого бы с корнем вырывать надо, так это таких эксплуататоров и ретроградов, – прохрипел он, – никому и ничему порядочному ходу не дает человек, сидит как паук в своей резиденции, паутиною своей весь уезд опутал, да и почитай всю губернию барству своему подчинил. Сам никуда, а губернаторы и власти к нему как к мощам прикладываться ездят.

– Что ж он, важный очень?

– Троекуров; первым себя аристократом по всей Империи почитает. В Петербурге самые первые люди ему нипочем…

– И богатство большое?

– Кабы не ограбил он меня, с сумой теперича бы ходил, – ответил на это Троженков, и зубы его скрипнули от старой, не остывшей с летами злости.

– Как так «ограбил» он вас? – спросил изумленно гость.

– А так, что законы у нас уж такие мудрые в России!

И Степан Акимович махнул рукой отчаянным движением.

– А теперь заместо чем у меня, у него тысяч полтораста, а не то и все двести доходу будет; завод один чего стоит!

– Завод?

– Да, сахарный, первый по всему краю здешнему.

– А место-то самое как называется?

– Имение то есть, его, генерала нашего?

– Да.

– Село Всесвятское.

– Далеко отсюда?

– Верст пятнадцать будет.

– В какой стороне?

– Тут сейчас от околицы моей вправо взять, на Блиново, а там первый встречный мальчишка укажет… Да вам на что это?

– А, может, я и понаведаюсь в те места, – как бы небрежно уронил Бобруйский.

– Берегитесь! – воскликнул Стапан Акимович.

– Чего это? Шлагбаумы у него разве по дорогам стоят? Без визы, как на заграничных паспортах, в царство его не пускают?

– Да для чего вам туда надо?

Тэт встряхнул насмешливо плечами:

– Любопытен я очень…

– Я говорю, – промямлил Степан Акимович, – на случай, если бы вам вздумалось…

– Что «вздумалось»?

– Остаться там как-нибудь… на время…

– А может, и останусь, – ухмыльнулся тот.

– Берегитесь! – повторил Троженков. – Много тому лет назад, до Каракозова еще дело было, – ввернул он шепотом, – был тут один, родственник ему даже по жене приходился, Овцыным звали его, из первых еще, знаете, деятелей… Так его этот самый генерал наш…

– Жандармам выдал?

И глаза Бобруйскаго сверкнули.

– Сам распорядился, – качнул отрицательно головой Троженков.

– Как так?..

– А так, что избил его нагайкой в кровь… Говорю вам, зверь, особь допотопная!.. Хорошо его в ту пору отработал за это Герцен в своем «Колоколе», я ему тогда корреспонденции отсюда посылал, да все ж ничего из того не вышло! – скорбно вздохнул Степан Акимович.

– Ну, меня не изобьет; я его как курицу одною рукой задушу, – пропустил на это сквозь зубы Бобруйский, машинально сдвигая пальцы этой своей, испещренной канатоподобными жилами, руки.

– Как знаете, a только, по-моему, бесполезно будет. Сильные у него здесь корни запущены.

– А сами же вы говорите: «вырвать» их надо? – заметил будто уже шутливо Бобруйский.

– Так – то так, а знаете, не промахнуться чтобы…

– Спрос не беда, увидим!.. Вот что, – сказал он, помолчав с минуту, – коли кто-нибудь из ваших этих, что были сейчас, спросит невзначай про меня, так вы так говорите, что выписывали вы меня из Москвы насчет вашей мельницы, да дорого я с вас за нее запросил: вы меня и отпустили, а я на родину свою, в Воронежскую губернию, на другой же день, сегодня, значит, и уехал. Поняли?

– Чего ж не понять!.. А как если кто из них «невзначай» же вас во Всесвятском встретит, знакомые они все там, а граф этот и тот мозгляк, что от запеканки от моей нагрузился допьяна, так те, слышали? – на генеральской дочке свататься, окромя того, вздумали, – таскаться, стало быть, туда будут, может, не один раз на неделе.

– А ну их к черту!.. Не захочу, не встречусь! – презрительно отрезал на это Бобруйский.

Степан Акимович поглядел на него теперь словно уже с некоторым благоговением:

– Отважные, как посмотрю я на вас: к волку в пасть прямо лезете!

Слова эти, по-видимому, пришлись по вкусу того, к кому они относились. Он снисходительно повел губами:

– А как если тут даже отваги никакой нет, а расчет простой?

– Расчет?..

– Да. Если, например, кого-нибудь полиция по городу ищет, а он в это время у полицеймейстера на чердаке сидит; так сколько у него шансов будет против того, кто в иное какое место вздумал бы спрятаться?..

– А ищут? – внезапно воскликнул на это Степан Акимович, переменяясь в лице.

Собеседник его, не отвечая, только прищурился на него.

– Спать пора, – проговорил он, зевнув, – тут что ли можно? – указал он на узенький и низкий угольный диван деревенского изделия, составлявший вместе с обеденным столом и дюжиной венских стульев всю мебель зальца,