Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

«Невозможный тон, невозможный!» – говорил себе граф Снядецкий-Лупандин, чувствуя себя совсем уже не в обществе своих «перов».

– Я, конечно, не стану с вами спорить, так как вам, надо полагать, это по собственному опыту известно… – начал было с видимым намерением язвительности он…

Но Свищов не дал ему продолжать.

– Нет, ваше сиятельство, нет, – заговорил он как бы примирительно, – против этого возражения нет. Положение нашей учащейся молодежи ужасно, это факт. Правительство обязано обеспечить всеми средствами ее существование, a оно, напротив, теснит ее всячески и возбуждает, и удивляется еще потом, что видит в ней себе врага.

– Именно так, именно, – подтвердил Троженков, – a эти последние стеснения уж ни на что не похожи…

Он кашлянул и как бы скользнул взглядом в сторону Бобруйского:

– Молодым людям действительно приходится теперь умирать с голоду, и если бы, к счастию, общество само не поняло, что оно обязано прийти им на помощь…

Свищов прижмурился и зорко воззрился в него:

– Каким манером? – коротко спросил он.

– В Петербурге и в Москве открыта в пользу их подписка.

«Московский браво» беззвучно повел губами. «Эксплоатация сейчас в ход пойдет!» – тотчас же сообразила его сметливая голова.

– Негласная, разумеется? – сказал он чуть-чуть насмешливо. – Иначе, само собой, полиция не дозволила бы.

Степан Акимович кивнул головой вниз:

– Само собой!.. И прекрасно идет, – примолвил он, – вот спроси их, – указал он на Бобруйского.

– Несколько тысяч уж собрано, – кивнул тот утвердительно в свою очередь.

– Господа, запеканочки повторительно! – возгласил хозяин, раскупоривая вторую бутылку и разливая ее по стаканам гостей своих. – Добрая запеканка, а?

– В голову бьет уж очень, – отозвался граф.

Степа Острометов взглянул на него с пренебрежительною улыбкой и, не отрывая от губ, опорожнил стакан свой до дна.

– Вы, видно, в Петербурге одну дамскую малагу или люнельчик6 привыкли пить, – проговорил он, молодцевато стукнув донышком стакана по столу.

– Почему вы так думаете, милостивый государь? – тотчас же и огрызся на это Петр Капитонович.

– Господа, позвольте два слова, – торжественно вымолвил в эту минуту хозяин, – мы здесь в дружеской компании, между людьми равно интеллигентными и имеющими, смею доложить, право вполне доверять гражданским чувствам друг друга. Я полагаю поэтому, что никто из нас сора из избы не вынесет.

– 7-Pardieu, – воскликнул Степа, наполовину уже готовый, – on est gentilhomme, ou on ne l’est pas-7!

– Ha какой предмет интродукция? – захохотал «московский браво».

– К тому говорю, господа, – пояснил Троженков, – что в лице Льва Гурьевича Бобруйского имею честь вам представить доверенное лицо комитета, образовавшегося для сбора по всей России пожертвований на пользу нашей дорогой интеллигентной молодежи, изнемогающей под двойным гнетом нужды и преследований правительства…

– Бррраво! – крикнул Степа.

– Я не сомневаюсь, господа, – продолжал Троженков, – что каждый порядочный человек, каждый, можно сказать, либеральный ум поймет, какое значение имеет эта молодежь для всего будущего России…

– Понимаем! – рявкнул опять Острометов.

– В ее стремлениях, в ее неодолимой никакими препятствиями энергии мы видим залог будущей свободы страны нашей, – страны, которая до сих пор умела заслужить себе единственно название «большой Федоры», и только при осуществлении того, к чему общими усилиями своими стремится эта молодежь, может добыть себе право на то, чтоб уважающие себя люди назвали ее своим отечеством.

– Каков Демосфен8, каков! – покатывался уже со смеху Свищов. – Острея, ядовитости-то сколько.

– Итак, прежде всего предлагаю вам всем равно священный тост, господа, – выговорил со слезами умиления в горле оратор, – за нашу дорогую молодежь!

– Урра! – повторил Степа, топая ногами и стуча ножом по своей тарелке.

Третья бутылка запеканки разлита была по стаканам.

Свищов потянулся через стол со своим стаканом к Бобруйскому:

– Старое студентство в лице моем приветствует молодое в лице вашем. Vivat academia et pereat9… да погибнет то есть все, что стоит на пути его преградой к прогрессу и свободе, да погибнет, да, урра!..

– A вы что же, ваше сиятельство, не прихлебываете? – обратился хозяин к графу. – Смею думать, что тост мой находит полное сочувствие и в вашем, могу сказать, просвещенном чувстве?

– Конечно… помилуйте… молодежь… Это, как вы изволите справедливо говорить, единственная наша надежда… Я всегда рад… – бормотал несвязно Петр Капитонович, у которого начинало двоиться в глазах.

– Рад бы в рай, да грехи не пускают; на цуфуски10 свои не надеетесь, должно быть? – захихикал Степа, вливая себе залпом в горло третий стакан полтавской наливки.

– Что хотите вы этим сказать, милостивый государь? – обернулся к нему красный, как рак, Петр Капитонович.

Но хозяин прервал их опять новою речью:

– При таком очевидном у всех нас единодушии, господа, я считаю вполне уместным в настоящую минуту обратиться к вам с приглашением выразить, так сказать, вещественными доказательствами невещественные отношения ваши к нашей дорогой молодой интеллигенции. Да будет здесь предстоящий Лев Гурьевич Бобруйский живым очевидцем и свидетелем нашего общего к ней душевного расположения и сочувствия к неправедно претерпеваемым ею мукам!.. Вот моя лепта, господа! – заключил он, вытаскивая из кармана бумажник, вынул из него радужную ассигнацию и кинул ее на стол.

– Урра!.. Бери все! – завопил Степа Острометов, швыряя в свою очередь портфель свой на стол. – Двести… триста… не знаю, сколько, все бери… на молодежь!

Троженков потянул к себе бумажник и принялся считать вложенные в него деньги:

– Двести семьдесят три рубля…

– Еще вот на, бери! – гоготал Степа, запуская пальцы в кармашек жилета и выкидывая оттуда несколько мелких монет. – И еще дам… Что нужно?.. Мне наплевать, я боярин… Для молодежи… я сам, сам… А вы что же? – уставился он вдруг пьяными глазами на Петра Капитоновича. – Или только что графом прозываетесь, а в кармане фюить, ветер свищет?..

Тот даже с места вскочил. Губы его дрожали.

– Милостивый государь, – заговорил он, задыхаясь от волнения, – я не могу вам дозволить вашего дерзкого обращения со мной и приглашаю вас извиниться, а иначе…

– А ну-ка, ну-ка, что «иначе»-то? Или думаете, я вас испугался?..

– Вы пьяны, и потому разговаривать с вами в эту минуту я считаю лишним, а когда придете в себя… – граф не договорил и только плеча приподнял.

– Ну и что же… ну и приду, и все равно… Из Петербурга граф… Эка невидаль!.. А вы пока выкладывайте… на молодежь… выкладывайте! – не унимался расходившийся Степа.

– Во хмелю вельми задорен юнец… – хохотал в свою очередь Свищов, которому эта грубая сцена доставляла видимо большое удовольствие, – не обращайте внимания, граф!..

Петр Капитонович весь обратился в величественность:

– Я, признаюсь вам, жил всегда в таком обществе, где люди