Шум и ярость - Уильям Фолкнер

«Вставай, Мо… то есть Бенджи», сказала она.

«Не смей его таскать», сказала мама. «За руку взять и к креслу подвести – на это у тебя уже не хватает соображения».

«Я его и на руках могу», сказала Кэдди. – Можно, Дилси, я его на руках снесу наверх?

– Еще чего, крохотка, – сказала Дилси. – Да тебе и блохи не поднять туда. Идите тихонько, как велел мистер Джейсон.

На лестнице наверху свет. Там папа в жилетке стоит. На лице у него: «Тихо!» Кэдди шепотом:

– Что, мама нездорова?

Верш спустил меня на пол, мы пошли в мамину комнату. Там огонь – растет и падает на стенах. А в зеркале другой огонь. Пахнет болезнью. Она у мамы на лбу – тряпкой белой. На подушке мамины волосы. До них огонь не дорастает, а на руке горит, и прыгают мамины кольца.

– Идем, спокойной ночи скажешь маме, – сказала Кэдди. Мы идем к кровати. Огонь ушел из зеркала. Папа встал с кровати, поднял меня к маме, она положила руку мне на голову.

– Который час? – сказала мама. Глаза ее закрыты.

– Без десяти семь, – сказал папа.

– Его еще рано укладывать, – сказала мама. – Опять он проснется чуть свет, и повторится как сегодня, и это меня доконает.

– Полно тебе, – сказал папа. Дотронулся до маминого лица.

– Я знаю, что я только в тягость тебе, – сказала мама. – Но скоро уж меня не станет, и ты вздохнешь свободно.

– Ну перестань, – сказал папа. – Я сойду с ним вниз. – Взял меня на руки. – Пошли, старина, посидим пока внизу. Только не шуметь: Квентин готовит уроки.

Кэдди подошла, наклонилась лицом над кроватью, и мамина рука пришла, где огонь. Играют ее кольца на спине у Кэдди.

«Мама нездорова», сказал папа. «Дилси вас уложит. А где Квентин?»

«Верш пошел за ним», сказала Дилси.

Папа стоит и смотрит, как мы проходим. Слышно маму там, в маминой комнате. «Тс-с», говорит Кэдди. Джейсон еще идет по лестнице. Руки в карманах.

– Ведите себя хорошо, – сказал папа. – Не шумите, не тревожьте маму.

– Мы не будем шуметь, – сказала Кэдди. – Нельзя шуметь, Джейсон, – сказала она. Мы идем на цыпочках.

Слышно крышу. Огонь видно и в зеркале. Кэдди опять подняла меня.

– Идем, поднесу тебя к маме, – сказала. – А после вернемся к огню. Не плачь.

– Кэндейси, – сказала мама.

– Не плачь, Бенджи, – сказала Кэдди. – Мама зовет на минутку. Ты же хороший мальчик. А потом вернемся.

Опустила меня, я перестал.

– Пусть он посидит тут, мама, – сказала Кэдди. – Насмотрится на огонь, а уж после можно будет вам и учить его.

– Кэндейси, – сказала мама. Кэдди нагнулась, подняла меня. Мы шатнулись. – Кэндейси, – сказала мама.

– Не плачь, – сказала Кэдди. – Тебе и сейчас огонь видно. Не плачь.

– Веди его сюда, – сказала мама. – И не смей брать на руки. Он слишком тяжел. Еще позвоночник себе повредишь. Женщины в нашем роду всегда гордились своей осанкой. Хочешь сутулой быть, как прачка.

– Он не тяжелый, – сказала Кэдди. – Я его и на руках могу носить.

– А я запрещаю тебе, – сказала мама. – Пятилетнего ребенка на руках таскать. Нет, нет. Только не на колени мне. Поставь его на пол.

– На колени к маме, тогда он замолчал бы, – сказала Кэдди. – Тс-с, – сказала она. – Сейчас вернемся к огню. Погляди-ка. Вот подушечка твоя на кресле. Видишь?

– Прекрати, Кэндейси, – сказала мама.

– Пусть смотрит – плакать перестанет, – сказала Кэдди. – Приподымитесь чуточку, я вытяну ее. Вот она, Бенджи, смотри!

Я на подушечку смотрю, не плачу.

– Вы ему чересчур потакаете, – сказала мама. – Ты и отец твой. Вы не хотите сознавать, что последствия лягут всей тяжестью на меня. Вот так же бабушка избаловала Джейсона, и пришлось его целых два года отучать. А для Бенджамина у меня уже нет сил.

– Да вы не бойтесь, – сказала Кэдди. – Я люблю с ним нянчиться. Правда, Бенджи?

– Кэндейси, – сказала мама. – Я ведь запретила тебе коверкать его имя. С меня достаточно того, что отец упорно называет тебя этой твоей глупой кличкой, а Бенджамина не позволю. Уменьшительные имена вульгарны. Они в ходу лишь у простонародья. Бенджамин, – сказала мама.

– На меня смотри, – сказала мама.

– Бенджамин, – сказала мама. Взяла мое лицо руками, повернула к себе.

– Бенджамин, – сказала мама. – Убери эту подушку Кэндейси.

– Он плакать будет, – сказала Кэдди.

– Я сказала: убери подушку, – сказала мама. – Его надо научить слушаться.

Подушечка ушла.

– Тс-с, Бенджи, – сказала Кэдди.

– Отойди от него, сядь вон там, – сказала мама. – Бенджамин. – Держит мое лицо близко к своему. – Прекрати, – сказала. – Замолчи.

Но я не замолчал, мама обняла меня, заплакала, и я плачу. Вернулась подушечка, Кэдди подняла ее над маминой головой, подложила, притянула маму за плечо, и мама легла в кресло, плачет на красной и желтой подушечке.

– Не плачьте, мама, – сказала Кэдди. – Идите лягте в постель и болейте себе там спокойно. Я пойду Дилси позову. – Подвела меня к огню. Смотрю, как гладко плывут яркие. Огонь слышно и крышу.

Папа взял меня на руки. От него пахло дождем.

– Ну как, Бенджи? – сказал папа. – Хорошим был сегодня мальчиком?

Кэдди и Джейсон в зеркале дерутся.

– Кэдди! – сказал папа.

Они дерутся. Джейсон заплакал.

– Кэдди! – сказал папа. Джейсон плачет. Он больше не дерется, а Кэдди в зеркале дерется, и папа спустил меня с рук, вошел в зеркало и тоже начал. Поднял Кэдди с пола. Она вырывается. Джейсон на полу лежит и плачет. У него в руке ножницы. Папа держит Кэдди.

– Он все Бенджины куклы изрезал, – сказала Кэдди. – Я его самого сейчас изрежу.

– Кэндейси! – сказал папа.

– Вот увидите, – сказала Кэдди. – Вот увидите. – Вырывается. Папа ее держит. Кэдди ногами достать хочет Джейсона. Он откатился в угол, вон из зеркала. Пана к огню пошел с Кэдди. Теперь в зеркале никого, только огонь. Как будто дверь, и огонь за порогом.

– Нельзя драться, – сказал папа. – Вы ведь не хотите, чтобы мама заболела.

Кэдди перестала.

– Он все куклы на кусочки – все, что мы с Мо… с Бенджи из бумаги понаделали. Он это назло.

– Я не назло, – сказал Джейсон. Уже не лежит, сидит на полу, плачет. – Я не знал, что это его куклы. Я думал, просто старые бумажки.

– Еще как знал, – сказала Кэдди. – Ты назло, назло.

– Тише, – сказал папа. – Джейсон, – сказал папа.