Написать президента - Лев Горький

Тут мне стало до одури, до жара в ладонях стыдно.

Еще бы. Она меня постоянно звала к себе, но я последний раз навестил сестру еще в новогодние праздники. Маша тогда отказалась, заявила раздраженно, что с моими родственниками ей не интересно, я обиделся и поехал в большую квартиру в Ховрино один.

А ведь это Ленка виновата в том, что я пошел в литературу. Она когда-то писала совершенно обалденные стихи, просто невероятные, и уже в пятнадцать ездила с ними выступать, на разные семинары для молодых писателей, а я, бесталанный младший брат, смотрел на нее, завидовал и про себя шептал, что тоже смогу так же, я всем покажу и докажу, что не хуже, что тоже гений…

Она в творчестве разочаровалась очень быстро, я так и не понял тогда, почему. Перебралась в столицу еще раньше меня, обзавелась банальной работой, скучным мужем-инженером и парочкой детей.

И вот теперь я вроде бы превзошел ее, Ленку мало кто помнит кроме совсем преданных фанатов, а я весь из себя такой деятель литературного процесса, книжки выходят, номинации и премии множатся, слава типа растет… Но вот приносит ли все это счастье? Всегда мне кажется, что она все равно талантливее меня, и если снова возьмется за перо, то с легкостью опрокинет нашу поэтическую иерархию и заберется на самый верх, а я так и останусь одним из сотен прозаиков, частью пусть творческой, но толпы.

— Ну да, извини, замотался. — Я отвел взгляд.

— Родителям когда звонил? — спросила Ленка, и стыд вновь обварил меня, будто кипяток.

Звонил, ага, в прошлом месяце.

— С мамой говорил неделю назад, вроде у них все ничего… — осторожно ответил я.

— Вернуться не хочешь? Им там все сложнее, сам понимаешь.

Родители на пенсии, стареют понемногу, но… вернуться?

— Зачем? Что там делать?

— Писать можно где угодно. — Ленка сложила губы бантиком, как делала с самого детства, когда бывала недовольна. — Разве что по тусовкам и пьянкам шляться будет неудобно. Или вообще бросай ты эту литературу, возвращайся к нормальной жизни.

— Хватит советовать! Не учи меня! — Злость — спасение от мук совести, даже злость неправедная, и я вцепился в нее, словно повисший на скале альпинист в последнюю веревку. — Вся жизнь тут! Там нет ничего! Сама-то тоже не спешишь обратно. А почему?!

Она не ответила, только вздохнула и неожиданно меня обняла.

— Ты… — Я попытался вырваться, но сестра уже гладила меня по голове, как много лет назад, когда я обдирал коленку, свалившись с велосипеда, или когда мне разбивали нос в обычной мальчишечьей драке.

И я замер, ловя почти забытое ощущение — тепла, уюта, дома.

Неожиданно мелькнула мысль — а не бросить ли все на самом деле и не уехать ли на родину. Там, под холодным северным небом, я напишу «Голема Вавилонского» куда быстрее, чем в кипящем котле столицы, не отвлекаясь на гулянки, творческие встречи, презентации и остальную бессмысленную ерунду.

Раньше меня держала Маша, но теперь ее нет рядом.

Еще по пути в школу я написал ей «Давай мириться» и послал фотографию собственных ладоней — наш с ней внутренний мемчик, говорящий: «Я твой котик, у меня лапки», придуманный, когда мы только начали встречаться… Но эта стерва не ответила, даже не прочитала, как и все прочие сообщения после расставания.

Может, уже нашла себе другого «котика» и вовсю милуется с ним?

Сердце пронзила острая боль, и я подумал, что и денег дома нужно куда меньше. Снять квартиру можно за копейки, и там я буду настоящая, уникальная знаменитость, как Петров на своем Урале, и устану отбиваться от поклонниц, не испорченных столицей девиц покрасивее Маши.

— Бросай ты этот яд, — сказала Ленка, отстраняясь. — Ничего хорошего в нем нет. Отравишься — так на всю жизнь.

Я сердито запыхтел.

Ну да, бросить писать — дело нехитрое, я сам делал это несколько десятков раз. Только жить тогда на что, где брать деньги? Понятно, что на микробиологов спрос есть, и приличный, да только за годы в литературе я все забыл, выпал из профессии, и сгожусь лишь биологию в школе преподавать, а там придется биться не только с несносными детьми, но и с чудовищной бюрократией.

— А ты что тут делаешь? — спросил я.

Времена такие, что писателя в книжном магазине встретить проще, чем читателя.

— На презентацию Хамлицкой пришла, — отозвалась сестра и глянула на часы. — Начнется сейчас. Пойдем?

Инна Хамлицкая, психолог с именем и практикой, в один прекрасный день решила для развлечения сочинить книгу. И получилось у нее так, что первый тираж разобрали за неделю, а второй раскупили в предзаказе до того, как он появился в бумаге. За год она написала еще две и стала звездой первой категории, хотя эта звездность, за которую многие из профессиональных писателей отдали бы душу, была нужна ей не больше, чем гиппопотаму парашют.

Я вытащил смартфон, проверил мессенджеры — пусто, тот тип, что меня сюда зазвал, пока не проявился.

— Пойдем, — сказал я, и мы отправились в зал для презентаций.

Щебутнов уже не сидел, а стоял на сцене и подписывал книги.

— Ой, какой типаж, — хриплым, басовитым голосом вещала Хамлицкая, занявшая его место за столом: прическа в стиле «воронье гнездо», платье-балахон цвета грязного асфальта, всё как обычно. — Вы меня просто покорили, Евграф, я вся ваша поклонница… Это чудесно! Непременно надо рассказать о вас людям.

Щебутнов самодовольно топорщил бороду, напрягал мышцу на плечах и руках, маленькие глазки его масляно блестели. Он не догадывался, что Хамлицкая его нагло троллит, что он интересен ей в качестве психологического феномена — эгоцентричный кусок мяса, мнящий себя писателем и едва не лопающийся от чувства собственной исключительности.

Мы с Инной пересекались на одной из провинциальных книжных ярмарок, были знакомы, так что я помахал ей.

— Привет, Лев, — сказала она в микрофон. — Ну что, давайте начинать… Так, минуточку. Мебель только уберем.

«Мебелью» она поименовала Щебутнова, который и этой издевки не заметил. Продолжал торчать на месте, пока сотрудница магазина, крохотная девушка, не взяла его за руку и не повела к выходу из зала.

Проходя мимо, он покосился на меня налитыми кровью глазами, но ничего не сказал.

— Ты и этого знаешь? — спросила Ленка. — Он тоже книжки сочиняет?

— К сожалению, да, — ответил я. — На оба вопроса.

— Поехали! — объявила Хамлицкая. — О текстах говорить скучно, это полная