Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

Пец заметил это и поспешил заговорить:

– На место нашего Алексея Певцова, письмоводителя, явился тут ко мне один бывший студент-технолог, так я хотел доложить вашему превосходительству…

– А разве из наших молодых людей некого вам назначить? – прервал Борис Васильевич с некоторым изумлением.

– Соловцова бы можно было или Беспятого, да они, как и Певцов, подлежат повинности; назначишь, а его тут чрез месяц в присутствие потребуют…

– Да, это так… А этот что же, «технолог» вы говорите? Как же он на такую мелкую, писарскую должность идти хочет?.. Ведь у них всегда претензии большие…

– Нет-с!

И управляющий передал о плачевной одиссее явившегося к нему за местом.

– Толковый и здравый понятиями, по-видимому, человек, – заключил он.

Троекуров неопределенно качнул головой:

– Что же, если он на вас хорошее впечатление производит…

Владимиру Христиановичу сделалось вдруг как бы чего-то страшно; ему вспомнилось, что «впечатление», произведенное на него в первую минуту этим явившимся к нему «с ветра» незнакомцем, было именно нехорошее и что он только потом, подкупленный рассказом его о бедственности своего положения, подавил в себе это впечатление… Он хотел сказать об этом, «оговориться на всякий случай»… Но в эту минуту дверь из кабинета отворилась, и на пороге ее показалась Александра Павловна.

– Ты занят, Борис?.. Ах, здравствуйте, Владимир Христианович, – молвила она, входя и подавая тому руку.

– Нет, мы кончили, – сказал ей муж, – тебе нужно переговорить со мной?

– Да, я хотела…

Он обернулся к Пецу:

– Так вы, пожалуйста, распорядитесь насчет этого, как вы знаете; мне в выбор чиновников вашей государственной канцелярии, – шутливо сказал он, – вмешиваться даже неприлично как-то.

Пец поклонился и вышел с не успокоившеюся смутой в мыслях. До сих пор «чиновники его государственной канцелярии» были все туземцы, крестьянские юноши, бывшие воспитанники приятеля его Молоткова, главного руководителя школы во Всесвятском, за добронамеренность каждого из которых могли ответить и этот воспитатель их, и сам он, как за свою собственную. А тут он в первый раз берет под ближайшее себе начало человека совершенно чужого – «с ветра, с ветра», проносилось у него опять в мозгу, – и притом вполне зрелого, даже немолодого сравнительно с его «безусою командой», у которого, следовательно, сложились насчет всего вполне определенные понятия, и с ними, пожалуй, еще считаться придется… «Да нет, он, кажется, в самом деле человек хороший, добрых правил, хотя с виду действительно на дикобраза смахивает», – старался доказать себе добряк, возвращаясь в конторскую столовую, в которой будущий его письмоводитель жадно доедал поданный ему большой кусок мяса и запивал его квасом из объемистого деревянного жбана.

Но прорывавшаяся в чертах управляющего озабоченность не ускользнула от зорко направившихся на него глазных щелок «технолога». Он поспешно встал со стула, утер усы верхом руки и проговорил глухо и тревожно:

– Отказ получили?

– Отчего вы думаете? – живо возразил на это Пец и даже покраснел чуть-чуть, – генерал, как всегда, предоставил моему усмотрению, и я принимаю вас… на свой страх, – подчеркнул он как бы невольно.

– Постараюсь заслужить, поверьте!.. Кусок хлеба дали… – залепетал дрожавшим голосом, словно не находя слов для выражения своей благодарности, тот.

«Несчастный! – подумал опять Владимир Христианович, – может быть, действительно пропал бы иначе…»

– Пойдемте, я вам комнату вашу покажу, можете сейчас же поселиться.

Бобруйский, торопливо и неловко поклонившись, затопотал, идя ему вслед, своими грубыми, забрызганными грязью сапогами.

XXII

Оставшись одна с мужем, Александра Павловна поглядела, слегка сожмурившись, на дверь, из которой только что вышел Владимир Христианович, как бы с тем чтоб увериться, что он запер ее за собой, и обернулась затем к Троекурову:

– Можно говорить, Борис?

– Конечно, друг мой, что такое? – поспешно ответил он, в свою очередь глядя на нее вопросительно.

– Я хотела… насчет Маши, – начала она с заметною робостью.

– Насчет Маши? – повторил он уже с тревогой в голосе.

– Да… и Гриши, – добавила глухо Александра Павловна.

– А!.. Что же? – спросил он, зная, впрочем, заранее, о чем именно хочет говорить она.

Она подняла на него свои, все так же еще прекрасные с их строгою вдумчивостью выражения глаза и слегка вздохнула:

– Мы говорили с тобой об этом в прошлом году… Ты тогда очень переменил твое мнение о Грише, после этого его несчастного amour mal placé1 к mademoiselle Буйносов…

– Ну да, – с каким-то болезненным оживлением прервал ее Борис Васильевич, – и ты со мной согласилась тогда… Дело не в амуре, без этого не обойтись никому в молодости, a Гриша к тому же гораздо моложе своих лет, – даже не в предмете его страсти, a в безхарактерности, в тряпичности, которую он показал тут…

– Она нехорошая, Борис, испорченная, она его нарочно с ума сводила, привлекала, чтоб отвлечь его от нас, она наш дом терпеть не могла и рада была возможности сделать что-нибудь для нас неприятное, она знала, что мы любим Гришу как родного и что нам будет больно видеть…

Борис Васильевич перебил еще раз:

– A он, зная все это лучше, чем она, давал себя прельщать и водить за нос, играть собой как мальчишкой такой барыне, как эта, у которой из-под красоты живого существа так и дышит духовною мертвечиной и гнилью? И он ничего этого не видел, не чуял, разобрать не мог, играл у нее не стыдясь роль d’amoureux transi2… Разве такого мужа достойна наша Маша!..

И он досадливо вздернул плечи вверх.

– Ах, Борис, – тоскливо промолвила Александра Павловна, – дурные женщины, к несчастию, умеют всегда губить мужчин, даже самых лучших.

Он внезапно смутился, воззрился в нее быстрым, полным тревоги и какой-то острой муки взглядом… Но он ошибся: она сказала это без задней мысли, не намеком; да и была ли бы способна на намек эта «голубиная душа»? – подумалось ему тут же, – у нее просто вырвалось из уст невинное общее место, труизм прописной сентенции… Но в душевном сознании ее мужа воспрянула опять при этом память прошлого, живое представление тех дней, когда и он шел на такую «гибель», уносимый водоворотом бессмысленной страсти…

– И не дурные губят, – глухо проговорил он, – поддайся только человек на искушение…

Он еще раз пристально вперил глаза на светлый с тихою озабоченностью в чертах облик жены… Веки его судорожно моргнули:

– Ты это сама по опыту знаешь, Саша… Неужели не боишься ты того же для твоей дочери?..

Она побледнела вся вдруг, вскинула в свою очередь с выражением чуть не испуга глаза на мужа… В первый раз после шестнадцати лет,