Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

Und was die innere Stimme spricht,

Das täuscht die hoffende Seele nicht-1.

Schiller. Hoffnung.

Больной угасал с каждым днем. Он говорил все реже, все медленнее, все с большим усилием. Он зачастую задыхался, так что с мгновения на мгновение можно было ожидать последнего. Доктор Фирсов уже не отходил от него и не допускал более «собираться гуртом» вокруг его постели: «Ему и так мало воздуху», – говорил он. Кислород, который давали вдыхать страдальцу, уже не облегчал его, как прежде. «Атрофия нервов», – объяснял сквозь зубы Николай Иванович… Уже был священник: исповедал и причастил его… Глубокое уныние завладело всем домом: господа и люди равно скорбели сердцем о «святом старичке», как называла его Анфиса Дмитриевна.

И вот минута настала. Утром, в десятом часу, в столовой только собрались к первому завтраку, поспешно вошла в нее заплаканная Фирсова со словами: «Пожалуйте, желает видеть всех».

Все вскочили с мест.

– Отходит? – еле слышно, побледнев, как полотно, проговорил Павел Григорьевич… Ноги его подвернулись от внезапной слабости, и он опять упал в свое кресло.

Сын и сидевший подле него учитель Молотков кинулись к нему.

– Ничего, ничего, – усиленно пролепетал он, стараясь улыбнуться и приподымаясь опять при их помощи.

Они взяли его под руки.

– Спасибо, сам пойду, – говорил, бодрясь, старый моряк и зашагал за выбежавшею уже из столовой семьей Троекуровых; но Гриша чувствовал, как тяжело опиралась на его локоть рука отца и с каким заметным трудом передвигал он дрожавшие от волнения ноги. «Господи, неужели и он…» – пронеслось с ужасом в мысли молодого человека.

Умирающий лежал или, вернее, сидел в своей постели, с горой подушек за спиной, на верхней из них покоилась, слегка завалившись назад, его большая худая голова с широко открытыми глазами, словно в каком-то пушистом облаке облегавших ее как снег белых, длинных и все еще кудрявившихся волос. На лице скрывалось изнеможение, не мука. Потухавший взгляд направлен был на приходившуюся прямо против его кровати дверь, из которой, притаив дыхание, с тем чувством растерянности и неловкости, которое овладевает людьми в этих случаях, входили один за другим друзья его проститься с ним навеки…

Николай Иванович Фирсов, сумрачный и важный, каким еще никогда не видали его, держал пульс у кисти безжизненно лежавшей на белом пикейном одеяле руки его, не отрываясь глазами в то же время от стрелки дорожных бронзовых часов в футляре, стоявших на столике по другой стороне кровати.

– Дорогие мои! – послышался задыхавшийся голос старика…

Медлительная, с выражением какого-то таинственного, одному ему будто понятного счастия улыбка складывалась на его синевших уже губах:

– Отхожу в лоно Вечного, к Творцу моему… Простите, все!..

Померкшие глаза его остановились на Александре Павловне:

– Благословите… меня… чистая! – внятно прошептал он.

Она быстро подошла, подняла сложенные пальцы, широко перекрестила его и приложилась губами к его лбу, глотая слезы, удерживая чрез силу душившее ее рыдание.

– Маша, – пролепетал он тут же.

Маша, скользнув из-за плеча матери и судорожно кривя губы, припала лбом к его подушке, целуя его седые, шерстившие нежные щеки ее, волосы.

Он последним усилием как бы прижался к ней; рука, которую он, видимо, хотел поднять над головой ее, с мучительною натугой шевелила бессильными, костеневшими уже пальцами…

– Там… с нею… о тебе… – пролепетал он как в бреду. Но Маша поняла: на пороге иной жизни это было у него все то же представление о какой-то идеальной связи между ею и тою, давно отошедшею в вечность княжною Линой Шастуновой, «с которой встретится он там»…

– За отцом Матвеем послали? – отойдя от постели, торопливо спрашивала между тем Александра Павловна на ухо Анфисы Дмитриевны.

Та утвердительно кивнула.

Высокий, строгого вида священник входил в эту же минуту в комнату.

Окружавшие постель расступились, давая ему пройти… Луч солнца, пробиваясь из-под опущенных стор, блеснул на позолоте креста, поднятого им над умиравшим…

– Веровах, тем же возглаголах, – явственно и умиленно произнес тот.

Доктор, не выпуская руки его из нажатых на пульс пальцев своих, обвел окружающих быстрым, строгим взглядом: «Сейчас конец», – говорил этот взгляд…

– Василий, брат!.. – неудержимо вскликнул, роняя голову на одеяло, Павел Григорьевич, которого сын опустил на кресло подле постели…

– Голубчик… прощай!.. Все… простите… – послышался опять предсмертно хрипевший уже голос старца. Мутные глаза его как бы старались обнять, собрать в один фокус эти все наклонившиеся над ним милые ему лица…

И вдруг, словно весь озаренный неземным уже восторгом, усиленно моргая веками, как бы отстаивая свой остатный миг жизни для последнего завета:

– Да не гаснут светочи в руках ваших!.. – проговорил он и затих весь…

– Отходную, батюшка, – шепнула Анфиса отцу Матвею.

– Владыко Господи Вседержителю, Отче Господа нашего Иисуса Христа, иже не хотяй смерти грешному, но обращения и живота, молимся и Иг деем… – полушепотом начал священник.

– Господи помилуй! – раздался дрожащий юношеский голос, голос Васи. Он стоял за всеми, скрестив опущенные руки и не отрываясь полными слез глазами от изнеможенного лика отходившего, как бы воспринимая внутрь себя это зрелище безбоязненной, «непостыдной, мирной» кончины…

– Душу раба Твоего Василия от всякия узы разреши и остави прегрешения ему, яже от юности, ведомая и неведомая…

Николай Иванович Фирсов выпустил из своей руку Василия Григорьевича, поднял голову, и перекрестился.

Все единым движением опустились на колени… Женщины зарыдали… Все так же не отрывавшиеся от усопшего глаза Васи сияли как две звезды.

– Праведник был! – прошептал как бы про себя отец Матвей…

Смерть брата произвела на Павла Григорьевича Юшкова поражающее впечатление, как ни был он приготовлен к ней издавна. Но сам он был далеко не молод, a прежняя трудовая морская жизнь и севастопольское сиденье, конечно, недаром были им прожиты… Его должны были на руках поднять со смертного одра брата, на который бессильно рухнул он грудью в минуту последнего целованья: у него отнялись ноги… Доктор уверял, впрочем, и его, и всех остальных в доме, что это «локальное» и временное нервное поражение, не грозящее нисколько общему состоянию организма, и которое непременно должно уступить лечению электричеством и массажем, «превосходно приспособляемыми теперь наукой к такого рода случаям» (из Москвы поэтому поспешно выписан был для сего какой-то известный массажер, a молодой, недавно поступивший в больницу Всесвятского помощником к Николаю Ивановичу врач, специально занимавшийся в Москве электротерапией, являлся каждое утро в комнату Павла Григорьевича пользовать его по всем правилам ее), но с женой он был более откровенен: «В эти годы подшибленного танцором опять не поставишь, – говорил он со своим всегдашним добродушным шутовством, – ну а