Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

Он был совершенно спокоен, только бледные глаза у него, как всегда в подобных случаях, моргали усиленнее обыкновенного.

Он только что получил письмо от Пужбольского… Пламенный князь дней за десять до смерти старика Юшкова уехал в Петербург по делу залога последнего своего имения в Обществе взаимного поземельного кредита и, встретив там какие-то затруднения, сообщал о них приятелю, прося совета; в заключение же едва разборчиво, видимо, от волнения, водившего пером его в эту минуту, приписывал следующее (письмо, разумеется, писано было по-французски):

«Мне говорили в одной гостиной об одной корреспонденции из ваших мест, касающейся между прочим тебя и твоих. Я прочел и еще весь дрожу. Дорого бы дал, чтобы знать имя автора и наклеить ему это пакостное писанье посредством оплеухи на харю (et lui coller son infâme libelle au moyen d’un soufflet sur la face)».

«Libelle» этот очевидно для Троекурова заключался именно в том клочке газеты, который доктор держал в руках, и о нем рассуждали домочадцы его в ту минуту, когда он входил в комнату.

Он взял вырезку из дрожавших пальцев Фирсова, поднес ее к глазам, с какою-то бессознательною брезгливостью поведя при этом поджавшимися губами, и прочел до конца. Ни один мускул не шевельнулся в его лице, только само оно стало страшно бледно…

– Так дайте же капли, пожалуйста, – так же невозмутимо произнес он, протягивая руку с печатными строками, которые возвращал ему.

Но доктор, избегая встретиться с ним глазами, уже мчался в другую комнату, откуда вылетел чрез миг опять с требуемым в зажатых пальцах руки.

– Вот-с; чрез два часа по десяти капель. Я говорил Александре Павловне и жене тоже, чтобы в темном месте пузырек держали, от света портятся.

– Спасибо! – сказал Борис Васильевич, кивнул в виде поклона и вышел.

Управляющий заводом чуть не восторженным взглядом поглядел ему вслед:

– Воля над собою у человека какая! Видели, ведь бровью не шевельнул!

Доктор озабоченно качнул головой.

– Да-с, a в душе-то этой его гордой что деется теперь!.. Подлецы! – вскликнул он, харкая во весь рот в вырезку из газеты «Призыв», выпавшую из руки Троекурова, неистово топча и растирая ее ногой…

Борис Васильевич шел по двору из флигелька, занимаемого доктором, по направлению к павильону Павла Григорьевича Юшкова, с которым оставил жену, нарочито замедляя шаги, чтобы дать остыть несколько первому накипу хватившего его негодования. Бесполезно, чтобы кто-нибудь догадывался, что он в данную минуту тем или другим взволнован, – стояло первым правилом в его житейском обиходе, a более всего с этой стороны боялся он нежной душевной чуткости Александры Павловны, угадывавшей всегда каким-то тончайшим инстинктом все, что происходило в нем.

Быстро приближавшийся лошадиный топот заставил его поднять глаза и обернуться.

К крыльцу подъезжал на взмыленной тройке небольшой тарантас с кем-то сидевшим в нем в форменных пальто и фуражке. Троекуров узнал не очень еще давно назначенного в уезд исправника, майора Ипатьева, с которым, впрочем, он имел уже случай познакомиться.

Майор, узнав его в свою очередь, вылез из своего экипажа и направился не спеша к нему, учтиво прикладывая в то же время руку к козырьку.

Его сдержанные приемы и несколько строгий вид нравились Борису Васильевичу. К тому же он был кавказец, почти товарищ. Он радушно протянул ему руку:

– Очень рад видеть вас у себя… Хотя, – примолвил он с ласковою улыбкой, – я едва ли ошибусь, предполагая, что на сей раз удовольствием видеть вас я обязан гораздо более желанию вашему навестить нашего дорогого больного, чем меня и моих собственно.

– Я действительно, – ответил, не смущаясь, исправник, – желал узнать лично о состоянии здоровья Павла Григорьевича… Но мне тем более приятно…

Он поклонился.

Они пожали еще раз друг другу руки.

– А я тем более рад вам, – начал затем Борис Васильевич, – что думал сам на днях ехать в город, чтобы поговорить с вами об одном… обстоятельстве.

– Всегда к услугам вашего превосходительства, – проговорил на это несколько официально тот.

Троекуров взял его под руку:

– Павел Васильевич живет в павильоне, в саду; я вас проведу, а по пути потолкуем.

– Сделайте милость!..

– В одной петербургской газете помещена на днях корреспонденция из наших мест, в которой передается о дуэли, предполагавшейся якобы быть между двумя здешними землевладельцами и которая остановлена была своевременным распоряжением уездной полиции, то есть вами.

– Знаю-с, читал, – сказал коротко исправник.

– А!.. Признаете ли вы, что факт этот верен?

– Не солгу, верен, – ответил не сейчас исправник.

– Говорится там дальше, что полиция, то есть вы же опять, извещены были об этом факте отцом той особы, из-за которой будто бы должна была произойти эта дуэль. И это верно?

– Бесстыднейшая ложь! – вскликнул на это майор, быстро поднимая на собеседника своего вопрошающие и как бы даже несколько испуганные глаза.

Троекуров чуть-чуть усмехнулся:

– Из тона вашего ответа нетрудно понять, что вы заключающийся в этой корреспонденции более чем прозрачный намек на этого отца и дочь отнесли по настоящему его адресу. Это избавляет меня от необходимости объяснять вам, почему счел я себя вправе обратиться к вам с настоящими моими вопросами.

– Это грязных рук дело, Борис Васильевич! – вырвалось как бы невольно у «майора с Балкан».

Новая горькая усмешка скользнула по губам бывшего кавказца:

– И не в нашей власти казнить их за это, – таково положение вещей у нас! – пропустил он сквозь сжатые зубы. – Позвольте еще один вопрос… последний, – примолвил он.

– Извольте…

– Считаете ли вы возможным сказать мне, из какого именно источника получили вы сведение о том, что предполагается эта дуэль? Имен имевших драться я не спрашиваю: они всему уезду известны.

Ипатьев еще раз поднял на него глаза.

– Нет, Борис Васильевич, – ответил он, подумав, – я полагаю, что обязанности мои не дают мне на это права.

Троекуров одобрительно кивнул:

– Да, вы честный человек, и другого ответа я не должен был ожидать от вас… Но вот что я вам скажу, – добавил он нежданно, пристально воззрясь сам теперь в лицо своего собеседника, – вы презираете того… или тех, – подчеркнул он, – кем доставлено вам это сведение.

Исправник не отвечал, но что-то действительно презрительное сказалось на миг на его серьезном и бледном лице.

VI

Тяжелы были живому, деятельному старому моряку недвижность и бездействие, на которые был он обречен своим недугом. Еще тяжелее, быть может, отзывалась в душевной глубине его смерть нежно любимого брата и сознание, что и для него самого с потерею ног наступало «начало конца». Но тем спокойнее, тем бестревожнее старался он являть себя в