Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

протяжении вечера под тяжелую, как глыбистая дорога, речь Федота — о колхозе, о том, как они с помощью совхоза сразу станут на ноги и перевернут всю деревню — из головы Матюхи не выходил Горюн, тоскливо звавшая его Санька, это горе ему было ближе того, о чем говорил Федот, волновало, звало двигаться, делать и говорить. Когда он сказал Федоту о Горюне, тот сурово сдвинул брови и посвистел:

— Точка мужику. И ты погляди, как жизнь его крутит! Вот она, подлинная-то беднота, для которой колхоз — последний исход. Смотри. Вышел Горюн с солдатчины, начал хозяйствовать. Околевал на барском дворе, все тащил, все сколачивал, только было встал на ноги — война. Опять все полетело в провал. Из плена пришел, дали ему барскую лошадь, начал сызнова крутиться. Ребятишки, сам тощой, повсюду дыры, а теперь лошадь. Куда мужику? Оселок?

Ночь шла сумрачная, глухая. Небо все затянули темные облака, и по приметам Матюха определил на утро дождь. Село уж заснуло, и на другом конце лениво щелкал ночной сторож.

Горюн сидел на голыше за двором. На шаги Матюхи он покашлял и спросил:

— Мотя? Домой спешишь?

Матюха уловил в его голосе тайное желание поделиться горем, найти в нем собеседника, — подошел к Горюну и, стараясь говорить веселее, отозвался:

— Дожжичек будет. Пора, а то все пропылилось в отделку. Налив, ржам напиться добро самое.

Горюн подвинулся к краю камня и ткнул в свободное место рукой:

— Сядь… Слыхал про беду-то мою? Вот, брат…

Он был жалок, помят и беспомощен. Глядя на его худую шею, на узенькие плечи, с трудом сдерживающие тяжесть круглой овчинной шапки, Матюхе захотелось пожалеть Горюна, как-то по-бабьему утешить, и у него мелькнула соблазнительная мысль: хорошо бы иметь ему такого вот щупленького и доброго отца. Но вместо утешительных слов, он сказал так же хмуро и скучно, как давешние мужики:

— Без лошади тебе живая сумка. Нажить другую по нонешнему времени кишок не хватит.

Горюн беспокойно засморкался, как-то странно екнул и заговорил часто-часто:

— Девки… Нет поддержки… Разве один одолеешь? Вот, Мотя. Один я тянусь, а уж тут терпения-то не вот сколько осталось. Грудь-то… — Он постучал кулаком по тощим хряшкам. — Опустошило совсем… Вот — и идти не к кому.

— Иди к Федоту в артель.

— В коллектив? — Горюн подумал с минуту, пожевал губами и безнадежно махнул рукой. — Теперь куда хошь пойдешь. На одну сумку — другая не диковина.

— Федот сулит без сумки.

— Федот-то? А может, и сумеет. Какой люд пойдет под его руку. В люду вся загвоздка. От него любое дело кипить и сипить. Вот оно дело-то…

Потом лицо Горюна неожиданно просветлело, и он почти весело выкрикнул:

— А пойду! Ляд ее дери совсем. Верно? Артели помощь, глядишь, будет. Землю всю без дележки запахивать будут. А я, как безлошадный, другое дело для общей миски сделаю. А?

— Я тоже думаю.

— И ты? Ну, нам с тобой на одном полозу быть подходяще. Такие, как мы с тобой, дело не рушим, коли нас не придушат. С тобой и я…

Переходы в настроении Горюна были неожиданны и ничем не оправданы. Он вдруг взял Матюху за локоть и, придвинув лицо к лицу, сказал тихо, с дрожью в голосе:

— Распронесчастная твоя жизнь, малый. Будто и моей хуже. Я хоть на сутолоке, а тебе и поругаться не с кем. А малый ты тихий… из тебя можно слепить, кого хочешь…

От теплых слов Горюна Матюхе показалось, что кругом посветлело будто, и где-то далеко-далеко прозвенели чудные поющие голоса. А может это оттого еще, что к ним белым пятном подплыла Санька? Она что-то сказала отцу, тот вскочил с камня и засморкался, зашаркал ногами по пути к избе.

— А ты чего сидишь?

Матюха не сразу понял вопрос Саньки, смотрел на нее и шевелил пальцами. Она скрипнула смехом — в нем была давняя горечь — и села рядом. Матюха с трудом передохнул и начал вытирать со лба пот.

— А я тебя видел… давеча.

Он испугался сказанной нелепости, торопливо придвинулся к Саньке и схватил ее за руку. Она была холодна и покорна. Матюха все туже сжимал жесткие пальцы, клонился к ее плечу, и навстречу ему клонилась белая, огромная, близкая голова Саньки. Он захлебнулся, — ноги его отделились от земли, — и сказал еле слышно:

— Чего ж молчишь-то?

Руки его горели нерешительностью, тянулись к плечам Саньки, он боялся, что она сейчас встанет и уйдет от него. Но она вдруг поправила платок и глянула в лицо:

— Пойдем отсюда…

Сады спали. Ночь глухо укутала небо в тишину и облака. Шепот затихал совсем рядом, чуткому уху слышались чьи-то вздохи, осторожный скрип плетня. Санька стояла у подобранной груши, подпиравшей темной вершиной облака, лица ее Матюха не видел, ему хотелось закрыть лишние теперь глаза, чтоб яснее слышать тепло рук — отталкивающих и никнувших, — в кончиках пальцев сосредоточилась вся его радость и тяга к Саньке.

Во рту сохло, но он все говорил, чувствуя, что каждое его слово Санька ловит и по ним читает всю скрытность его души, возликовавшей впервые в жизни. Он говорил о себе, о своей избе, напомнил Саньке первый разговор с ней и то, как он отшиб от нее Тишку, потом перевел разговор на колхоз, за который он готов все отдать, ибо в нем теперь весь узел его жизни, мельком останавливался на околевшей лошади, и у него получалось так, что лошадь околела вовремя.

К утру заморосил дождик, зашептался с листьями, наполнил сады шорохом, сердито забубнил в лопухах. Матюха надел на Саньку полу поддевки, прижал к себе, она все вывертывалась, смеясь, толкала его в грудь и, покорная его ненасытным рукам, приникла к груди и целовала долго мокрыми озябшими губами.

Когда они, затихшие, сытые, подошли к сараям, навстречу им вывернулся Горюн. Он нес в руках еще теплую лошадиную шкуру, положил ее на поваленные сани и звонко высморкался.

Матюха оторопело отпустил Саньку, та прошмыгнула мимо отца и скрылась в воротах, а он, не зная, куда девать себя, топтался и глядел на Горюна.

— Вот, видишь, — Горюн указал на шкуру, — замучился в отделку. Деньги. Не бросишь. — Потом встал напротив Матюхи и погрозил пальцем: — Ух, малый! Я вижу, блох в тебе уйма!

Домой Матюха шел, не помня дороги. В избе он зажег лампу, встревожил мушиные рои и оглядел свое жилище. Оно показалось ему особенно убогим и запущенным. Он разыскал веник, подмел пол и рукавом поддевки смахнул со стола пыль.

VI

На собрание Матюха пришел одним