Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

из первых. За долгую весну он первый день проводил в селе, оттого его веселило все — и звон мирского колокольчика, и лодки на реке, переполненные девками, визжавшими резко и дружно, и даже вид Никиты Орла, в котах и в не снимаемом никогда фартуке. Никита стоял у ворот пожарного сарая, глядел, прищурившись, на реку и отсмаркивался протабаченным носом. Матюха стал к углу, но Никита его заметил и глянул на него углом глаза:

— Тоже приволокся? Рабствовать собираешься? Напраслина, малый, глядел бы лучше коровам под хвост, дело-то вернее.

Подошедшие мужики засмеялись, а Никита, подбодренный вниманием слушателей, повернулся к мужикам, оскалил огрызки зубов:

— Слышь, Федотка коммуну сколачивает, сулит златые горы, а я теперь и не придумаю, что ж мне тогда делать, коли мои лапти никому не потребуются?

Тимофей Старшинин — усадистый, с густыми гусарскими усами — хитро осклабился и хлопнул Орла по плечу:

— Все будем в сапогах ходить, есть с вилочки! Вот как, Федотыч. А работать будет за нас Стручков.

Кто-то глухо с надрывом кашлянул:

— Вилочки… В бок, кому надо, это — да.

Федот пришел с коммунистом Теркиным из соседней деревни, и с ними два комсомольца — Ваня Плахов и Андрюха Седой.

Матюха прошмыгнул за ними в пасть ворот, хотел было угнездиться в темном углу, но его заметил Федот и протянул широкую лапу:

— Урвался? Вот еще нашего полка. — И выпятил Матюху на свет. — Не пужайся, теперь робеть не следует. Грызться придется. Видишь, стоят. Начинается наша точка.

Теркин — сухоскулый, заросший жесткой щетиной, сурово оглядел стоявших за воротами мужиков и деревянно, словно во рту у него переломили палку, сказал:

— Кое-кому зубы посшибать надо для начала.

А Седой переглянулся с Ваней и оскалил желтые большие зубы:

— Вот это верно!

Колокольчик принимался дзынькать в четвертый раз. Народ стекался вяло, подходившие мужики рассаживались на лужайке с таким видом, будто пришли не за большим делом и долго не намерены задерживаться. Но когда на гору к сараю взбежал серый совхозовский жеребец, — народ повылез неизвестно откуда, сгрудился у ворот и затих.

Коротков привязал жеребца и вошел в сарай, снимая на ходу с плеч сумку.

— Ну, вот и я!

Он подал руку Федоту, сельсоветчикам, комсомольцам, а когда взгляд его встретился с взглядом Матюхи, он улыбнулся и протянул руку решительнее:

— Э, знакомый! И ты тут?

Матюха неловко прикоснулся пальцами к руке агронома и усмехнулся:

— А где же мне быть-то?

— Вот это правильно! — Коротков согнал с лица улыбку и отошел к столу.

Пока готовились к открытию собрания, раскладывали бумаги, Матюха из своего уголка разглядывал лица мужиков. Он знал их по прежним сходкам и не доверял их теперешней тихости. В их равнодушных взглядах не было той открытой душевности, которая позволяет предвидеть добрый конец. Прямо перед столом стал Орел, около него шевелил усами Тимофей, за их спинами виднелась рыжая кепка Садка; Сальник тяжело опустился на цыпочки к стенке. Все это были люди речистые. Они спокойно озирали стол, заранее уверенные в пустоте и никчемности собрания.

Таганок, Горюн, гнусавый Климон, беспрерывно откашливавшийся Гопкин, в замешательстве скаливший редкие большие зубы Андрей Кронштадт, Быдрый образовали обособленный кружок, тихо переговаривались, избегая глядеть на своих противников.

Ожидание показалось долгим. Все закашляли, засморкались, а Орел переставил клюшку и прервал молчание:

— Что ж, долго мы тут гнездиться-то будем? Может, еще с хлебом-солью по дворам пойдете?

Федот откашлялся в ладонь и, упершись пальцами в стол, поглядел куда-то сверх голов в светлую карточку ворот:

— Нынче, товарищи, мы открываем собрание по поводу колхозного движения. Выбирайте президиум, а я с своей стороны намечаю таких товарищей.

Когда назвали его фамилию, Матюха от неожиданности подскочил и сейчас же спрятал голову за спины соседей. Он ждал, что сейчас все собрание грохнет смехом, загайкает, и тоскливо потужил о том, что он не в поле. Но вышло совсем не так, как он ждал: за него поднялись руки, много рук, — он в волнении поперхнулся и улыбнулся, сам не зная чему.

Он сел за товарища председателя рядом с Теркиным, который погладил ладонями бумагу, потом встал и сердито сказал:

— Вопрос у нас один: организация колхоза. Слово имеет агроном товарищ Коротков.

Матюха взглянул на агронома и заметил, что тот волнуется, потирает руки и сухо откашливается.

Доклад был длинный, пересыпанный цифрами, непонятными Матюхе словами. Коротков говорил о порядках работ в колхозе, об удобрениях, машинах, о подъеме урожайности. Он умел горячо говорить об этом, в его речи — отрывистой, местами резкой — Матюха слышал что-то очень большое, что охватило землю из края в край, несет людям свет и радости, и каждый из присутствующих ответствен за эту радость.

— Нам надо заставить нашу необъятную и непокорную землю родить больше! Наука и организованный труд взнуздают старуху, она подастся, откроет свои богатства, и мы на эти богатства построим великолепную новую жизнь. Что такое колхоз, которого вы так боитесь? Это только первая ступень к правильной организации жизни и труда. Это зачатки, первая борозда на широкой ниве социалистического переустройства деревни. И неужели мы — вы и я — не проведем эту борозду, которая откроет детям нашим двери в лучший мир — света, простора и свободы? Мы это сделаем! Пусть нас клянут сторонники непотревоженной старинки, пусть они ложатся на нашем пути камнями, мы их перешагнем, втопчем в грязь, а своей цели не оставим. Кучкой, небольшими отрядами, но мы начнем прокладывать эту борозду!

Коротков тряхнул головой и начал собирать свои бумаги. Ему хлопали, а за стенами сарая ребята подняли свист.

Молчание висело долго, готовое разбиться вдребезги. Мужики тайком взглядывали друг на друга, откашливались, но никто не решался заговорить первым. Резкий голос Орла помог всем передохнуть.

— Ну, агроном высказался хорошо. Что ж нам теперь думать надо или нас силком потянут? А без думы кабы мы на мягкое место не плюхнулись с разбежки-то, как мелядинские храпцы. Халхоз, а после драки да земля не пахана, как нам по вашей программе-то поступать?

Тимофей Старшинин повернулся к Орлу с приторно-ласковой усмешечкой:

— Чудак ты, Никит Федотыч! Мы теперь на положении партийных, им прикажут, они в точности выполняют. Так и мы — плачь, а лезь. Аль ты доклад-то не понял?

— Уж этот вылез!

Федот плюнул и еще ниже склонился за спину Теркина. А Тимофей, сдвинув на лоб картуз, сказал, уже обращаясь к столу:

— Товарищ Коротков зря объяснял нам все это. Уже было сколько раз говорено по этому поводу. Только все без предисловий, и на этот раз так же будет. Машины, удобрения, огребной урожай… Ведь это в