Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

Матюха снял сапоги и с ногами уселся на лавку. В таком положении застала его Фекла. Она вошла в избу и от двери сказала глухо, словно убежденная в пустоте избы:

— Ай никого нету?

Заметив Матюху, она обрадованно распрямилась и подошла к столу:

— Думала, нету тебя. Замка, мол, не видать, куда ж задевался? А я тебе вот творожку с пышечкой принесла. Не обедал нынче, так, думаю, скучать малому ночь без еды не годится. Поешь…

Потом облегченно опустилась на коник и весело перешла на другое:

— Греха-то сколько было! Перебаламутились все. И меня еще лихая дернула встрять. Уж меня бабы, уж они меня! И такая, и сякая. А я — тьфу! Нет, мол, вам до меня дела. Куда хочу, туда и ворочу.

Матюха не знал, чему был рад в эту минуту: веселому ли говору Феклы или творогу, так вкусно пахнущему холодом подвала и продымленным молоком. Фекла глядела ему в рот, и глаза у нее странно светились. Матюха фыркнул в ложку и сказал ни с того ни с сего:

— А я, тетка, жениться хочу. Как ты думаешь?

— Ды что ж? Час добрый. Чего ж тебе беспричальному-то ходить, аль ты без рук, без ног?

— Стало быть, благословляешь?

— По мне хоть завтра. Ишь невест-то сколько по нынешнему времю. Любую бери.

Матюха смотрел на заботливо оглядывавшую его Феклу, его радовали ее слова, но он почему-то сразу вспомнил про Тишку, про коробок спичек и оборвал хозяйственные доводы Феклы:

— Мне еще не забыть к Федоту. Знаешь, дело-то какое? Тишка спичкой грозит.

Фекла испуганно расширила глаза и закачала головой:

— Этот удумает! У этого хватит, у живореза.

— Вот. Я думаю, Федоту надо сказать. Ведь он этим коробком всех перемутит. Может, у них уж намечено.

— Сходи, сходи! — Фекла вскочила с лавки и заторопилась: — Как есть сходи. Эту бражку поучить надо.

С уходом Феклы Матюха долго сидел у окна. Золотые огни на той стороне померкли, от реки поднялся легкий, как дымка, туман, и на бугре всполошливо справляли вечернюю беседу грачи. Идти к Федоту он не решался. Этот шаг был похож на предательство, в этом чувствовалось что-то постороннее его всегдашнему отношению к людям, оно грозило злыми последствиями. Он чесал голову, хмыкал и в несчетный раз повторял вслух:

— Может, и не надо?

И сейчас же вспомнилось сегодняшнее собрание, его речь — разве он уже не поставил себя против Тимофея Сальника и всех тех, за кого грозит Тишка? Разве они ему простят его слова, если он даже пожалеет Тишку и смолчит о его угрозе?

— Видно, один конец!

Он встряхнулся и начал надевать сапоги. У Федота горел огонь, и лампу окутывал пар от чашек. Матюху Федот от двери потащил к столу.

— Позаправься. Мы тут все плантуем на будущее, и тебе к нам примыкать надо.

Матюха, упираясь, оглядел стол, — его соблазнила красномясая, толсто нарезанная ветчина, — встретил взгляд Теркина, шмыгающий нос Таганка и деловито опустился на скамейку.

— Я по делу. Слушай! — Он взял Федота за пояс и, подняв кверху лицо, сказал шепотом: — Там уж ножи готовят. Тишка спичками грозит. Я зашел упредить, мало ли что может…

Федот долго тер подбородок, раза три глянул на Матюху большими, будто спрашивающими глазами, — Матюха выдержал его взгляд, — решительно сел и обратился к Теркину:

— Слыхал? Я думаю так дело не оставлять. А при свидетелях?

— Неужели один? Там весь порядок был.

— Так, так. Ты как думаешь?

Теркин поставил блюдце на стол, обсосал сахар и выплюнул его в чашку!

— Острастку дать непременно. Показательный процесс. Это будет самая верная агитация.

— Во!

Федот ткнул пальцем над головой и весело глянул на Матюху.

— Только — ша! Точка! Они нынче свое собрание проводят. Хотят колхоз организовать, но я им пропишу ижицу. Завтра иду в райком, поставлю точку, а Тишку немедленно возьмут куда следует.

Его перебила от печи жена Анисья — худая, вялая и будто всегда беременная. Она укоризненно покачала головой и с застарелой злобой сказала:

— Сидел бы уж! Все равно зуда́ у тебя сидит. Куда пойдешь, когда дома делов не переделать? Только и знаешь гайкать по рикам по своим! И ты, — она с ожесточением ткнула пальцем в Матюху, — тоже связался! Они тебя живо угомонят. Какой доносчик выискался!

— Баба! — Федот громыхнул во весь голос так, что звякнули на столе чашки, а в люльке завозился, заплакал ребенок. — Не сбивай меня с панталыку! Сколько раз я тебя добром просил, не лезь ты ко мне, когда у меня голова работает.

— Наработала и так! Хоромы какие нажили с головой-то!

Федот занес над головой кулак, широко раскрыл рот, но запнулся и опустил плечи:

— Баба ты, так бабой и останешься.

— И без тебя знаю.

— А ежели наши последние хоромы подпалят, детей подушат в дыму, что ж тогда ты скажешь? Что ж, тогда молчать, по-твоему? Эх!

Он махнул рукой и опустил отяжелевшую голову. Его проникновенный тон, видимо, дошел до Анисьи, — она сморкнулась в фартук и смущенно пробормотала:

— Авось у людей не две головы.

— А если у них сто, тысячи, миллионы? Тогда как думать? — Федот опять вскочил и шагнул к жене. — Ежели они только тем и живут, чтобы нам ходу не дать? Мне и детям моим запрет положить к привольной жизни? Тогда как? Я, может, сейчас хожу, кручусь, бушую и бросаю работу для детей моих, чтобы им дорогу расчистить. Думаешь, мне-то легко? А Моте, ему, Таганку и всей нашей братии легко на рожон переть? Она, может, кровь-то уж сто раз скисла, в слезу обратилась, а ты еще горе даешь!

Анисья глядела на мужа тусклыми, усталыми глазами, в них уже не было недавнего злого задора, и каждый выкрик Федота наливал их скрытой теплотой и уступчивостью.

Таганок шмыгнул бородой и потер худые на коленях портки.

— Прокисла и есть. Кто об пас понимает во всей точности?

А Теркин, глядя в окно, тихо скрипнул голосом и еще выше вздернул сухие лопатки:

— Сейчас кто кому вперед горло перегрызет. В этом весь вопрос. А бабу уломать труд большой.

— По мне, что хошь, то и делай! — Анисья увернулась от рук мужа и прошла к люльке. — Как лучше, гляди…

Федот настиг ее, взял за плечи и потянул к себе. И, глядя в темный угол, сказал, странно кривя губы:

— Глядеть и тебе б надо… Сейчас не углядим, а после не поймаешь. Вот оно, дело-то, дурашка.

Анисья отвела его