Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

– Вы тоже… Берегите себя, – почти шепотом сказал Герман.

Слова рвались из него наружу, но крепко держала плотина: он боялся еще больше разволновать отца. Но тот уже отключился – экран мобильника вспыхнул и потух…

Под ногами что-то розовело в траве: Герман наклонился и поднял осколок хазарской керамики, небольшой, с детскую ладонь – вероятно, часть стенки амфоры или горшка. Такая керамика встречалась здесь повсюду, не только в заповеднике. С тех пор как существовал Чекалин, ее тем или иным образом постоянно выносило на поверхность – то плугом, то лопатой, то ковшом экскаватора. Черепок был тяжеленький, чистый, хорошо промытый дождем и приятно холодил руку.

Внутри у Германа всё еще гулко вибрировало после разговора с отцом. Мысли наплывали одна на другую… Так, он, может быть, впервые со всей ясностью осознал, насколько отец уже немолод и сколь немногое, по-видимому, отделяет его от настоящей старости: дрожь и хрипы в его голосе были вызваны не только волнением, но и теми различными хворями, которые давно уже точили его изнутри. Там, в теле отца, в его сердце и легких, бродили маленькие живые вихри, и вот, когда-то же один из них раздуется непомерно… При этой мысли Германа охватила жалость, и ему нестерпимо захотелось оказаться там, на даче, и стиснуть их обоих покрепче… Но было еще кое-что, не менее важное, что занимало его сейчас.

Совсем близко, за тихой, медлительной Десницей, лежала степь, и Герман вдруг посмотрел на нее новым, освобожденным взглядом. Еще никогда она не притягивала его так сильно, как сейчас. Еще никогда не смотрела на него так благосклонно.

Вроде ничего и не было в ней такого, но в то же время было – всё… Просто необъятная голая равнина, протянувшаяся от берегов Дуная до шафранных песков Монголии. Гигантский лоскут незаполненного пространства, оставленный (без сомнения, с умыслом) посреди евразийских гор, лесов и пустынь, как бы пустое место в рукописи, в которую можно вписать все, что захочешь – жизнью своей, цепочкой своих следов… Великая степь, бескрайний Дешт-и-Кипчак. Загадочный Orbis barbarus…

Решение пришло к нему само собою, тихо и радостно, как благодать. Оно и было благодатью, как и всякое избавление от сомнений. Долго, долго он противился ему, долго цеплялся за этот, чекалинский берег, за успокоительное тепло машиного чердака, в жалкой надежде продлить его еще и еще, и чем больше цеплялся, тем меньше испытывал счастья, с тоской ощущая, как понемногу истаивает это тепло. Но решено уравнение – был найден, наконец, ответ.

«Сейчас» – шептал Герман, благодарно улыбаясь чему-то, и сам не слышал того, что шептал. «Да, сейчас».

Мир погибал (так, по крайней мере, казалось ему в эту минуту), но разве он должен его спасать? Разве – может?..

Сомнение еще шевелилось в нем, но Герман знал, что уже не передумает.

Мягко, призывно пульсировала за рекою степь.

Он еще постоял, чувствуя знакомое волнение в груди, которое всегда испытывал перед большим походом, отбросил черепок и, круто развернувшись, направился к машиному дому.

8

Войдя в калитку, Герман задержался на полпути к крыльцу: у него вдруг мелькнула мысль, что такую весть нужно явить как-нибудь пооригинальнее. Кроме того, ему не хотелось омрачить эту минуту внезапной встречей с Натой, которая сейчас наверняка была дома. В последнее время она приходила сильно не в духе, раньше и, увы, пьянее обычного. Дело шло к разрыву с новым ухажером, уже третьим или четвертым с начала года. Расставание почти всегда происходило по инициативе последних, что, разумеется, больно било по ее самолюбию. Обиду она по привычке топила в спиртном, а кроме того, давала ей выход в частых – и довольно бурных – ссорах с Машей, не терпевшей ее пьяного вида, отчего атмосфера в доме, и без того накаленная, стала еще тяжелее.

Подумав, Герман свернул в сад и обошел дом с другой стороны. Там он подобрал на дорожке камешек помельче и бросил его в окно чердака. Никто не выглянул, но, когда он, подождав, наклонился за новым камешком, окно распахнулось и он чуть было не попал в Машу.

– Стой! – весело сказала она. – Не убивай меня! Я тебе еще пригожусь!

Минутой ранее она смотрела трансляцию из Турска, и увиденное (а вернее, предчувствие некой важной перемены в их жизни, почти неизбежной после таких событий) уже несколько подготовило Машу к принятию той вести, которую ей предстояло услышать.

Она все сразу поняла по его лицу – с такой уверенностью и вызовом он на нее смотрел.

– Завтра выходим, – сказал Герман.

– Великий поход? – просияла Маша, слегка задохнувшись.

– Он самый.

– И что – совсем-совсем? – Маша угрожающе сильно выставилась из окна. – Далеко-далеко?

– Совсем-совсем. Далеко-далеко.

– Я сейчас прыгну на тебя! Так-таки прямо и прыгну!

– И всё мне сломаешь.

Герман вкратце изложил ей план, созревший у него дорогой: сперва добраться до уральского дяди, там перезимовать и, если она не передумает, если будет справляться с трудностями – идти дальше.

– У-у… – прогудела Маша. – А я думала – Берингов пролив…

– Ну, не всё сразу.

Маша с комичной гримаской выгнула бровь, изображая глубокие сомнения. Но в действительности ей было все равно – только бы идти.

– Что ж, дядя так дядя, – она вскинула плечами. – До Урала ведь – ого-го! Целую жизнь идти!

– Вот-вот.

Герман замялся, обдумывая что-то, и сурово сдвинул брови.

– Но только – учти! Ты будешь все время грязная, в походах редко бывает где помыться.

– Подумаешь! Хоть целый год!

– Тебя будут кусать комары, оводы и… и… пиявки!

– Обожаю пиявок!

– Ты будешь постоянно уставать. Каждый день! Ты будешь просыпаться уставшая!

– Ничего, отосплюсь на ходу!

– Ты очень скоро захочешь домой. Ты будешь хныкать и просить, чтобы я тебя отпустил!

– Ни за что не попрошу!

– Тебе придется слушаться меня во всем. Даже в самых маленьких мелочах!

– Есть, кэп!

– И еще… – Герман посмотрел на нее с обреченной надеждой. – Может, все-таки передумаешь?

– Ну, я пошла собираться?

Она притворно скрылась в окне, но тут же, сияя, появилась вновь.

– А как же твоя крепость? – спросил Герман уже спокойнее. – Не будешь скучать?

– А