Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

– Хорошо. Тогда я пойду сообщу своим, а потом сразу к тебе. Стой! А Ната?.. – Герман понизил голос. –  Ты скажешь ей?

Ему вдруг стало стыдно: за все время он ни разу не подумал об этом. Да что там – они оба, кажется, не подумали. Еще тогда, во время дождей, когда они лежали на чердаке и мечтали о Великом походе, мысль о Нате просто не приходила им в голову. Ната была как-то – сама собой…

– Конечно. Не уходить же тайком. Только про Великий поход не скажу. Просто – что уходим. Чтобы не слишком волновалась.

– Правильно.

– Не беспокойся, она удерживать не станет. Она поймет.

– Надеюсь.

Герман все еще медлил уйти, не то забыв сказать что-то, не то спросить… Первое, пьянящее чувство радости и освобождения, охватившее его на берегу Десницы, уже прошло, и теперь в душе его тенью легла неясная грусть. Кроме того, он явно не всё учел в своем уравнении – да вот хотя бы Нату, которую предстояло оставить одну в Чекалине, и потому возможность немедленно, не откладывая, начать Великий поход уже не казалась ему такой захватывающе прекрасной, какой казалась еще минуту назад.

Маша, которая, очевидно, не ведала его сомнений, просветленно смотрела куда-то поверх деревьев.

– Вот она, степь! – показала она глазами. – Ждет нас!

– Мне отсюда не видно. Наглядимся еще.

– А ты точно хочешь идти? – спросила она вдруг с легкой тревогой в голосе.

– Разумеется! – ответил Герман без всякой уверенности.

– И не пожалеешь?

– Ну, вот еще…

– Хорошо! Тогда приходи скорее. Через час, ладно?

Герман повернулся, чтобы идти, но тут Маша, на секунду скрывшаяся, выглянула и восторженно закричала, размахивая рукой:

– Мы дойдем до мыса Фроуард! И никогда не остановимся!

– Конечно, – с улыбкой ответил Герман. – Так и будет.

И, пряча смущение, поспешил скрыться за поворотом.

Глава 12

Прощание

1

Вернувшись, Герман застал мужиков за тем же занятием, за которым покинул их час назад: все они, кроме Бобышева, еще бродили по двору и болтали по телефону. В том внезапном устрашающем вихре, что охватил территорию края, вихре, центром которого был миллионный Турск, у каждого находились родственники и знакомые, которых следовало немедленно обзвонить, дабы увериться, что красная буря их не затронула; иные же, и очень многие, названивали сами. При этом в трубке звучали порой такие неожиданные, давно забытые голоса, что оставалось только диву даваться.

– А! Димка! – изумлялся Жеребилов. – Конечно помню, Петра Семеныча сын! Да нет, мы из Михайловска давно переехали, лет пятнадцать уже. Ну да, на старое место вернулись. Нет, у нас не стреляют пока, Бог миловал…

– Да нормально, Ленок, живем потихоньку, не жалуемся, – степенно говорил Табунщиков. – А все-таки зря ты тогда за Карповича не вышла, хороший был мужик. Мы с ним крепко в школе дружили. Как помер? Когда? Седьмой год? Скажите пожалуйста…

– Петюня! Ты? Да ну, быть не может! – радостно восклицал Юра (на мгновение что-то забытое, молодое вспыхнуло на его стареющем лице). – Да как не помнить, сдурел, что ли! Лопух, пускач из второй эскадрильи! Лопухов Петр Васильич! Как не тот?.. А какой? – вспышка тотчас погасла. – А, Петька, повар… Здорóво…

Казалось, вся Россия устремилась сюда, в этот тихий чекалинский дворик. Звонили из Сибири и с Дальнего Востока, из Средней Азии и даже из Прибалтики. Эх, где только не найдется у русского человека родственник или друг, или хотя бы сосед по купейной полке, который еще совсем недавно, в девяносто шестом году, угощал его наливкой собственного приготовления, и так приятен был разговор, и даже нашлись общие кумовья в далекой саратовской деревушке…

Герман разыскал Бобышева: тот стоял отдельно от всех, в глубине двора, на тропинке под яблоней. Он один никуда не звонил и неподвижно раздумывал над чем-то, теребя в руках забытый мобильник. Ему определенно было о чем подумать: тут была и семья, оставленная в Ерхове, всего в получасе езды от Турска, и эта вверенная ему многострадальная экспедиция, которая теперь бог весть как еще завершится. Самые разные мысли и заботы отражались на его смуглом лице, но был еще какой-то другой, шальной огонечек, который зажегся в его глазах после эфира. Возможно, он тоже решал в уме некое уравнение. Как знать, быть может, понимая, какой масштаб могут не сегодня-завтра принять турские события, предчувствовал, что скоро снова возьмет в руки винтовку и пойдет воевать – за далекие, пока еще неведомые ему идеалы?

Собравшись с духом, Герман подошел к нему и коротко, без предисловий, объявил о своем уходе из Чекалина. О Великом походе ничего говорить не стал, сообщил только, что ему с Машей нужно какое-то время отсидеться в свердловской глуши. Намекнул также и на то обстоятельство, которое делало его возвращение в Турск не совсем безопасным. Извинился, что подводит команду – уходит, не закончив работу.

– Думаю, так будет лучше, – объяснил он смущенно. – Ты, наверно, меня поймешь… Лучше идти сейчас, когда решение принято… Словом, пока я не передумал.

Бобышев был настолько поглощен своими мыслями, что не сразу понял, чего от него хочет Герман. Он слушал рассеянно и, возможно, даже раздумывал в эту минуту над чем-то другим. Потом довольно равнодушно двинул плечами.

– А что? Идите… У нас тут работы на несколько дней осталось. Справимся как-нибудь.

Герман хотел сказать что-то еще, но медлил, не решаясь. Здесь ему снова пришлось набираться смелости.

– Как ты считаешь, Андрей… Не будет ли трусостью с моей стороны уйти?

Этот вопрос беспокоил его, пожалуй, больше всего – еще с той минуты на берегу. В сущности, он мог задать его кому-то другому, но чувствовал почему-то, что должен задать именно Бобышеву.

Тот не удивился вопросу, так, будто слышал его уже не раз. Но обдумал секунду, взвесил на внутренних весах. Снова спокойно двинул плечами.

– Да нет. С чего ты взял? Ничего здесь такого нет. Все правильно, Гера, уводи свою девочку. Черт знает, чем это еще обернется.

Но что-то все-таки не давало Герману покоя.

– А ты бы, Андрей? Ты бы на моем месте – ушел?

– Ты по мне не равняй. Каждый человек – отдельная история. Мне сорок два года, и потом, сам знаешь, в каких краях я побывал. Не нужно тебе никакого сравнения, вот и всё.

– Я понимаю, это прозвучит по-детски, смешно. Но я еще в