Том 3. Чевенгур. Котлован - Андрей Платонович Платонов

дворец» в «Зимних заметках…» и «Записках из подполья» представляет собою описание реально существовавшего дворца, построенного в Лондоне в 1851 году, для проведения всемирной выставки. «Чугунно-хрустальное» здание-дворец в романе Н. Г. Чернышевского «Что делать?» повторяет дворец, согласно социалистической утопии Ш. Фурье, предназначенный для людей социалистического общества. Общим для Платонова и Достоевского было то, что для них «здания всеобщей гармонии» – это не обычные сооружения, а символы социалистической утопии.

Образ строящегося «неимоверного» дома появляется в рассказе «Усомнившийся Макар»:

«– что здесь строят? – спросил он у прохожего.

– Вечный дом из железа, бетона, стали и светлого стекла! – ответил прохожий».

…произведение статической механики, в смысле искусства и целесообразности. – Общепролетарский дом представляет собою не обычное жилье, а сложное сооружение, в котором воплощена идея «организации» природы с помощью техники. Принцип «организации» природы был главным во «Всеобщей организационной науке» теоретика пролетарской культуры А. Богданова.

Он боялся воздвигать пустые здания… – Осуществление «проекта» «монументального дома» приводит инженера к сомнениям об устройстве души его будущих жителей. Платонов показал необходимость «одухотворения» строящегося дома.

Инженер Прушевский уже с двадцати пяти лет почувствовал стеснение своего сознания и конец дальнейшему понятию жизни, будто темная стена предстала в упор перед его ощущающим умом. – Платонов наделяет инженера «ощущающим умом», особым характером связи между чувствами и разумом. В письме к жене Андрей Платонов писал: «…Я всегда должен сначала найти какой-то темный путь для сердца к влекущему меня явлению, а мысль шла уже вслед» (Живя главной жизнью, с. 161). В записной книжке 1930 года есть фраза: «Сердце работает медленней, чем ум» (Записные книжки, с. 37).

Прушевский <…> сомневался:

– Либо мне погибнуть? <…>

Лучше я умру <…> Мною пользуются, но мне никто не рад. <…>

И решив скончаться <…>он заснул со счастьем равнодушия к жизни. – Мысли Прушевского о самоубийстве имеют автобиографическую подоплеку. Платонов оказался в трудной ситуации социальной загнанности, когда переехав с семьей из Воронежа в Москву, лишился работы. О его состоянии свидетельствует запись, сделанная им в то время: «Безработица. Голод. Продажа вещей. Травля. Невозможность отстоять себя и нелегальное проживание. <…> Единственный выход: смерть и устранение себя» (Опубл.: Корниенко 1993, с. 19).

…товарищ Пашкин, председатель окрпрофсовета. – Лев Ильич Пашкин «…много приобрел себе классового сознания, он состоял в авангарде, <…> и потому научно хранил свое тело…» (с. 436). В записях Платонова к нему относится красноречивая фраза: «Пашкин – буржуй-функционер» {Записные книжки, с. 39). О его приходе в барак землекопов сказано: «…пришел посторонний человек». Характеризуя таким образом советского профсоюзного руководителя, Платонов ясно выражает позицию, схожую со взглядами старых квалифицированных рабочих и тех членов партии, которые после смерти Ленина оказались в оппозиции, считая что в обществе нарушаются демократические принципы, а партия бюрократизируется.

…Козлов <…> захотел <…> писать <…> опорочивающие заявления и налаживать различные конфликты с целью организационных достижений. – Платонов фиксирует определяющую деталь изображаемой эпохи – официально поощряемое доносительство, которое стали привычным и обыденным явлением: Козлов доносит Пашкину на появившегося без «путевки с биржи труда» Вощева; грозит доносом Прушевскому: «…пойду в инстанцию» и Сафронову: «…Живо на заметку попадешь!..». Жачев подавал заявление на Пашкина после чего «целый месяц шло расследование».

Атмосфера всеобщей подозрительности, поиски среди окружающих «вредителей» к концу 1920-х годов становится нормой общественной жизни.

Чиклин <…> сразу начал думать, потому что его жизни некуда было деваться, раз исход ее в землю прекратился… – Платонов видел прямую зависимость способности человека думать от его физических сил. В повести «Ямская слобода» сказано, что в мозгу батрака Филата от измождения и плохого питания «мысль рождалась чудовищем». Точно такое же понимание утраты человеком энергии мысли в результате физического истощения передано в рассказе В. Шаламова о лагерной жизни «Сентенция», где к доходяге возвращаются забытые слова, когда восстанавливаются его физические силы.

…погрузим дом в овраг… – Замысел Чиклина состоит в том, чтобы сберечь силы землекопов и достроить дом, сохранив людей.

В «догадке» Чиклина сократить работу по рытью котлована за счет использования оврага содержатся отзвуки собственных землеустроительных проектов Платонова о преобразовании оврагов, изложенных в очерке «Первый Иван».

Но рабочими прибывшие не были: Чиклин сразу, без пристальности обнаружил в них переученных наоборот городских служащих, разных степных отшельников и людей, привыкших идти тихим шагом позади трудящейся лошади; в их теле не замечалось никакого пролетарского таланта труда… – Эта зарисовка представляет собою один из ключевых эпизодов повести и касается важной для писателя проблемы пролетариев-мастеровых. Эта проблема поставлена в записи «Разговора мастерового-металлиста с советским интеллигентом»:

«Мастеровой-металлист. По-моему, разница между мастеровым и крестьянином все-таки есть, и большая разница <…> Я привыкал мальчишкой к своему делу <…> Другой крестьянин уж тысячу лет крестьянин – и отец и дед его были крестьяне. Да и мой отец, вот был слесарь, а дед шахтер (здесь Платонов приводит реальных факты своей родословной): сто лет как бросили мы землю. Затравка в душе уж так глубока, что только зря человека изуродуешь, а переделать не переделаешь, хоть и переставишь их с одного места на другое» (Страна философов, 2005, с. 485).

…Вощев принес ему образцы грунта из разведочных скважин. – После этих слов в рукописи повести были строки: «„Наверное он знает смысл природной жизни“, – тихо подумал Вощев о Прушевском и, томимый своей последовательной тоской, спросил:

– А вы знаете, отчего устроился весь мир?

Прушевский задержался вниманием на Вощеве: неужели они тоже будут интеллигенцией, неужели нас капитализм родил двоешками» (Котлован // Ювенильное море, с. 101–102).

Прушевский узнает в Вощеве двойника по вопросу: «…отчего устроился весь мир?». А. Александров заметил: «…Платонов вкладывает и в Прушевского, как и в Вощева, свои мысли и переживания» (Александров А. О повести «Котлован» А. Платонова // Грани, 1970, № 77, с. 141).

Сомнение Прушевского: «…неужели они тоже будут интеллигенцией <…>?», – связано с проблемой роли интеллигенции в советском обществе, которая всерьез занимала Платонова. Механик Первоиванов из очерка «Первый Иван», написанного тогда, когда вынашивался замысел «Котлована», – интеллигент-полусамоучка, изучил «несколько сот технических книг».

Характеристика Первоиванова носит откровенно автобиографический характер, т. к. в ней названы главные черты личности самого Платонова: «Этот нестарый мастеровой был истинный интеллигент: он знал и чувствовал теорию, как инженер, он пережил практику, как рядовой рабочий». Он способен соединить теоретические знание с практической умелостью (Платонов А. Первый Иван. Заметки о техническом творчестве трудящихся людей // Чутье правды, с. 160).

Одно же чувство было живо и печально в нем до сих пор: <…> мимо дома его детства прошла девушка <…>, которая, исчезнув, все же была его единственной подругой и так близко прошла, не остановившись. –