Собрание сочинений - Влас Михайлович Дорошевич

Так из-за г. Сафонова мы перессоримся со всем светом.

Единственное «музыкальное произведение» г. Сафонова создано из кирпичей, бетона и железных балок.

Г. Сафонов построил новое здание московской консерватории «сам», как Соломон сам построил свой великолепный храм.

Вы знаете легенду о постройке Соломонова храма? Он приснился Соломону во сне. Можете себе представить, что за сны могли сниться Соломону! Проснувшись, Соломон сказал:

— Воссоздам свой сон! Построю сам, как видел во сне!

Проснувшись, г. Сафонов сказал:

— Построю сам! Сам, как хочу!

Архитекторы говорят, что в постройке великого музыканта, вообразившего себя «великим архитектором», есть много погрешностей против архитектуры.

Но дело не в этом.

Дело в том, что г. Сафонов может спеть, как Сам-Пью-Чай в «Чайном цветке»:

— Я один!

И все должны, как в «Чайном цветке», поклониться и подтвердить:

— Он один!

Он один создал новое здание московской консерватории. Он собрал купеческие пожертвования! И богиня музыки должна поцеловать ему ручку.

Не знаю, почему, но московская консерватория всегда была слегка, — как бы это выразиться? — на лёгком «воздержании» у московских купцов.

Она всегда была слегка «капризом» московских купцов.

Московские купцы заседали в дирекции и вершили дела.

Гобой ссорился с тромбоном, и на разбирательство шли к аршину.

Какое родство между этими инструментами, понять мудрено. Но всегда было так.

Музыканты воевали друг с другом из-за контрапункта — и несли свои контрапунктовые недоразумения на разрешение… гг. купцов.

И купцы, заседавшие в дирекции, «авторитетно» разрешали:

— Контрапункт прав!

Или:

— Отменить сей контрапункт!

Или почтительно привставали и осведомлялись:

— А что говорит по сему контрапункту его превосходительство генерал-бас?

При г. Сафонове это купеческое владычество достигло апогея.

Г. Сафонов виртуоз на купцах. Что он и доказал постройкой нового здания консерватории.

Из такого неблагодарного и довольно деревянного инструмента, как купец, он умеет извлекать могучие стотысячные аккорды.

И под его гениальными пальцами из любого купца так и посыплются, так и полетят рельсовые балки, бетонные трубы и тысячи кирпичей.

Какой странный Рубинштейн!

Да, за этим великим человеком есть заслуга и, кроме того, что он аккомпанировал покойному Давыдову.

Он построил огромное новое здание консерватории. Но и прославил же он этим огромным зданием консерваторию.

История с г. Конюсом достаточно показала, что творится за этими новыми стенами.

Совсем сцена из комедии «В чужом пиру похмелье».

— Кто меня может обидеть?

— Кто тебя, Кит Китыч, может обидеть. Ты сам всякого обидишь!

При конюсовском инциденте огласился целый синодик ушедших «из-под власти Василия Ильича».

Всё молодое, талантливое, а потому смелое и державшее голову по заслугам высоко, — должно было уходить.

Таких Василию Ильичу не требовалось.

— Василий Ильич таких не любит.

Всё, что оставалось, всё, что хотело оставаться, держало голову долу и смиренно должно было твердить:

— Вы, Василий Ильич, есть наш отец и благодетель! На всё, Василий Ильич, есть ваша воля! Как уж вы, Василий Ильич!

И в этом высшем музыкальном учреждении звучал один мотив:

— Ручку, Василий Ильич!

«Духа не угашайте!»

А дух был угашен.

В этих пышных палатах, построенных на извлечённые из купцов деньги, горело электричество, но дух там не горел. А если горел, то только желанием прислужиться.

Лучше бы он не горел вовсе, чем так чадить.

В этом чаду и копоти задыхалось всё молодое и талантливое.

Один мажорный аккорд звучал в этих стенах:

— Кто построил новое здание?

Ему отвечали в миноре:

— Всё вы, Василий Ильич! Всё вы.

— Должны вы это чувствовать?

— Чувствуем, Василий Ильич, чувствуем!

Так тяжело легло на консерваторию каменное благодеяние В. И. Сафонова.

Трепетные «облагодетельствованные» спешили угадать волю «самого»!

Они готовы были съесть человека, виновного только в том, что он:

— Не угоден Василию Ильичу!

Величайшее преступление в московской консерватории.

Говоря высоким слогом, новое здание консерватории было храмом «Василия Ильича», где ему приносились человеческие жертвоприношения.

Говоря стилем не столь высокопарным, в консерватории непрерывно разыгрывалась оперетка «Чайный цветок».

Мандарин Сам-Пью-Чай пел:

— Я один!

А мелкие «мандаринчики без косточек» подпевали:

— Он один!

— Знаю всё!

— Знает всё!

А над всем этим царила дирекция, где «джентльмены», — покорные инструменты в руках могучего виртуоза, — издавали те звуки, которые угодно было извлекать из них «Василию Ильичу». «Джентльмены», пресерьёзно считавшие Василия Ильича «его превосходительством генерал-басом, как это в музыке полагатся», знали только одно:

— Василий Ильич так хочет!

Какая честь сидеть рядом с Василием Ильичем.

Какая гордость разрешить вопрос так, как его разрешил и «сам» Василий Ильич.

— Да, он решает музыкальные вопросы, как великий музыкант!

Какой ещё похвалы «джентльмену» нужно!

Так играл Василий Ильич на консерватории, как на органе, — беспрерывный гимн своему величию.

На купцах-джентльменах, как на клавишах. Профессоров нажимая, как педаль.

И вдруг этот величественный гимн прервался.

Раздадутся другие звуки.

Беспрерывный гимн Василию Ильичу прожужжал всем уши.

Купцы, и те ворчат:

— Довольно! Нельзя ли поставить какой-нибудь другой вал!

«Василий Грозный» удаляется в Александровскую слободу.

И в консерватории зазвучит героическая и патетическая симфония, написанная в честь его ухода.

Заплачут виолончели, истерически завизжат флейты, гобои зловеще загудят.

— Конец, конец теперь московской консерватории.

Не в обиду будь сказано консерваторским виртуозам, — нам кажется, что гобои врут.

Шаляпин в «Мефистофеле»

(Из миланских воспоминаний)

Представление «Мефистофеля» начиналось в половине девятого.

В половине восьмого Арриго Бойто разделся и лёг в постель.

— Никого не пускать, кроме посланных из театра.

Он поставил на ночной столик раствор брома.

И приготовился к «вечеру пыток».

Словно приготовился к операции.

Пятнадцать лет тому назад «Мефистофель» в первый раз был поставлен в «Scala».

Арриго Бойто, один из талантливейших поэтов и композиторов Италии, — долго, с любовью работал над «Мефистофелем».

Ему хотелось воссоздать в опере Гётевского «Фауста», — вместо рассыропленного, засахаренного, кисло-сладкого «Фауста» Гуно.

Настоящего Гётевского «Фауста». Настоящего Гётевского Мефистофеля.

Он переводил и укладывал в музыку Гётевские слова.

Он ничего не решался прибавить от себя.

У Гёте Мефистофель появляется из пуделя.

Это невозможно на сцене.

Как сделать?

Бойто бьётся, роется в средневековых немецких легендах «о докторе Фаусте, продавшем свою душу чёрту».

Находит!

В одной легенде чёрт появляется из монаха.

15 лет тому назад «Мефистофель» был поставлен в «Scala».

Мефистофеля исполнял лучший бас того времени.

15 лет тому назад публика освистала «Мефистофеля».

Раненый в сердце поэт-музыкант с тех пор в ссоре с миланской публикой.

Он ходит в театр на репетиции. На спектакль — никогда.

Мстительный