Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

Ян ван Баарле, большой и нескладный, как всегда угрюмый, оглядел нас с Джимми и сердито спросил:

— Почему вы не поколотите их как следует, вместо того чтобы митинговать? Вас унижают, как нигде в мире. Вам разрешают входить в дома только через кухонную дверь. В музеи пускают только по тем дням, когда там нет нас, белых. Вы зарабатываете на приисках по пять фунтов в месяц, а белый рабочий за эту же работу получает сто. Закон позволяет сечь вас кнутом. Вас собираются выселить в отдаленные районы, с которыми большинство африканцев ничем не связано. Вас унижают каждый день, а вы не злитесь. Вы не ругаетесь, не кричите, не протестуете. Вы никому не выбили ни одного стекла. Вы только улыбаетесь. Вы сумасшедшие.

— Наоборот, мама Пондо считает буров несчастными помешанными, — сказал Пьер, — и хочет им помочь.

Билл засмеялся:

— Фервурд очень растрогается, услышав об этом.

Билл Хорман, широкоплечий, спокойный, с энергичным подбородком и подкрученными усами, выглядел таким типичным англичанином, что казалось, он только что прибыл из Лондона. Однако его предки, в основном предприниматели, вот уже четыре поколения жили в Южной Африке.

Его тоже поразила спокойная, мирная атмосфера, царившая на митинге. Он связался по телефону с редакцией своей газеты и узнал, что по всей стране митинги прошли так же организованно.

— А как думаешь ты, Билл, — спросил Пьер, — есть шанс на успех у кампании неповиновения?

— О, конечно… Правда, я не очень хорошо информирован, — ответил Билл. — Я буду, несомненно, поддерживать эту кампанию. Но я не совсем уверен, что все это мне очень нравится. Мы, англичане, предпочитаем бить как следует и действовать совсем иными методами. Надо использовать противоречия в сложившейся ситуации. Где-то наступать, где то отступать, быть гибкими, не цепляясь за принципы. Иными словами, просто надо смотреть, что лучше сделать в данный момент, в данном конкретном месте. И при этом не устраивать драмы из того, что в другое время, в другом месте при аналогичных условиях мы делали обратное. Так мы живем уже века и так всегда правили своей империей. Конечно, мы поступаем не очень этично и этим-то и отличаемся от буров. Они так же, как и мы, приехали сюда заработать. Но мы говорим об этом прямо, а они заявляют, что приехали сюда защищать христианскую культуру. Одному небу известно, от кого защищать. И если среди черных есть люди, которые могут с нами бороться, то это только те, кто получил хоть какое-нибудь образование. Ну а это все до одного крещеные, то есть христиане.

— Смогут ли буры-расисты осуществить свои планы?

— Нет, если мы станем им мешать. Иногда я представляю, что будет, если они победят. Всего через десяток лет после того, как мир уничтожил гитлеризм, у нас вновь появилась бы страна, где небольшая часть населения объявила бы себя сверхчеловеками и открыто начала во имя цивилизации превращать в рабов миллионные массы людей и депортировать банту[21], так называют они черных, вкладывая оскорбительный смысл в это слово. Гитлер тоже говорил о «карликах Праги». Все это настолько чудовищно, что кажется невероятным.

— Но вы не исключаете этого.

— Они сильны, друг. Буры сильны. У них была богатейшая Капская колония. Мы отняли ее. Что они сделали? Они погрузили скарб на фургоны и отправились в глубь страны, в места, которые в ту пору были так же далеки и неизведаны, как сейчас Борнео или районы Амазонки. Они стали там возделывать землю и превратили ее в цветущий край. Тогда пришли мы и опять все отобрали. Что делают буры? Они вновь грузят свои пожитки на фургоны и снова переезжают на новые, необжитые места. И опять превращают эти земли в цветущий край. Потом там находят золото, алмазы. Тогда мы направляемся туда, чтобы всем этим завладеть. Уходить бурам уже некуда. Они дошли до Лимпопо, а дальше начинается Родезия, которая тоже принадлежит нам. Оставалось одно — драться. И они дрались. Началась недоброй памяти бурская война. Они мученики — мы палачи. Войну они проигрывают. И что же? Вы думаете, они уселись около своего барахла и успокоились? Ничего подобного, господа. Они начали борьбу в четвертый раз. На этот раз изнутри. Они объединились, создали «Брудербунд». Они организовали Институт христианского национального образования. Они защищают свой язык, распространяют свою культуру. У них по шесть, восемь, десять человек детей. Им приходилось повсюду довольствоваться вторыми местами. Но они приходили, занимали их и стояли как скала. Они укоренялись повсюду, где только могли поставить ногу. И чем это кончилось? Не прошло и пятидесяти лет после бурской войны, как они победили на выборах. Мы были вынуждены, к своему удивлению, отойти в сторону. И кто же сейчас в правительстве? Буры. Быть единожды нокаутированным и суметь устоять — это хорошо. Иметь силы подняться после двух поражений — это отлично. Но быть трижды сбитым с ног, а потом не только подняться, но и суметь еще поставить на колени противника… это надо быть состряпанным из особого материала. Так что, если буры свое пятое сражение, на этот раз с черными, поведут с таким же искусством, как и четыре предыдущих, черным несдобровать. Упорство и настойчивость стали национальной чертой характера буров, и теперь они уже не замечают, что используют эти качества в несправедливой борьбе. И еще одно обстоятельство. Они не лицемерят, когда говорят, что находятся здесь с божьего благословения. Они верят в это. Полтора века защищали они свои староголландские кальвинистские «добродетели» против нашего английского вольнодумства. И сейчас они используют тот же самый флаг против черных. А черные никоим образом не угрожают их «добродетелям», но этого они не хотят замечать. Они засели в своих старинных домах-крепостях со своей Библией и своими допотопными ружьями, и нужна необыкновенная сила, чтобы выковырнуть их оттуда. Есть ли у черных такая сила? Не знаю. Возможно, есть. Вера в себя этих парней меня заинтересовала. Надо сказать, что черные ловко все устроили. Они стараются привлечь к себе внимание мировой общественности. Они приглашают иностранных журналистов, дают им тексты выступлений. Они рассылают эти материалы по посольствам. А вскоре они сотнями, а может быть, и тысячами добровольно пойдут