Степные дороги - дороги судьбы - Нуры Байрамов

— Боря он или нет, мы не знаем. Но он должен быть сыном вот этих замечательных людей. — Мария Антоновна показала на портреты. — Абадан-эдже и Ашир — родители Байрама. Может, здесь его называют Борисом..

Старичок молчал, опустил голову, от его веселой оживленности и следа не осталось. Он медленно поднялся, взял с подоконника кисет с табаком, свернул козью ножку, сделал несколько глубоких затяжек и крепко стиснул губы.

— Я знал, рано или поздно все откроется, — заговорил старик будто сам с собой. — Ах, что наделала проклятая война! Сколько душ погубила. Кто-то начинает ее забывать, а для некоторых война так и не кончилась. И не кончится никогда… Боря спит после дежурства, не надо его будить.

Старик обратился к Тоушан:

— А ты кем же ему доводишься? Он говорил, что у него нет родных. Я-то приютил его, беспомощного. На вокзале познакомились. Неужто у тебя родственников нет, спрашиваю. Он и говорит: никого.

— Есть! У него есть мать! — не удержалась Тоушан.

Дверь смежной комнаты шумно распахнулась.

— Нет! Никого у меня нет! — гневно выкрикнул кудрявый парень, сидя на низкой каталке. — Убирайтесь отсюда! Что вам от меня надо, почему не оставляете в покое?.. Ты, что ли, станешь мне матерью? — парень глядел в глаза Марии Антоновне. — Затем перевел взгляд на Тоушан. — А ты… ты хочешь стать мне женой или сестрой?

И замолчал. Через некоторое время заговорил снова, не глядя на женщин:

— Вы жалеете меня, потому и не сидится вам дома.

Мария Антоновна чувствовала себя очень неловко, а Тоушан рассердилась: "Как ему не стыдно!" Она придвинулась к Марии Антоновне, словно хотела защитить ее.

— В чем она провинилась перед тобой, почему ты кричишь? — Тоушан запнулась, комок подступил к горлу, она не могла говорить.

— Что вам от меня нужно? — снова вскипел калека. — Ну, я тот самый Байрам. Ну и что? Что вам от меня надо?

— Мать ждет тебя. Хоть и получила письмо, но не верит. Неужели тебе ее не жаль?

— Нет у меня матери! Вот мой дом, вот мой отец! — Байрам указал на притихшего старика и громко рассмеялся. — Что, не так? Разве плохой дом? И чем не отец? А? Ха-ха-ха!

Он со смехом выкатился в комнату. И вдруг губы его скривились, как у ребенка, из глаз полились слезы. Женщины растерялись. Старик поспешно поднялся со стула, подошел к Байраму:

— Не надо, сынок, успокойся. Иди к себе, тебе нельзя волноваться.

— Волноваться нельзя! Смеяться нельзя! Плакать нельзя! А что мне можно? — Байрам уже не владел собой. — Что мне можно? Отвечайте! Почему я не умер на столе? Какой злодей-врач спас мне жизнь, для чего? Чтобы я жил беспомощным обрубком? Безжалостный человек! — Он рыдал в голос. — Вы думаете, мне не хочется вернуться в родной дом? Не хочется иметь семью? Чего молчите? Чем так жить, лучше лежать в братской могиле со своими товарищами. Кому я нужен такой?

Тоушан подошла к нему, привычным движением опустилась на пол, положила руку ему на плечо. Он не сразу почувствовал тепло ее ладони. Она сидела рядом и беззвучно плакала.

Увидев так близко эти огромные черные, залитые слезами глаза, Байрам вдруг затих. Раньше в мечтах своих представлял он такие глаза. И теперь часто во сне видит себя прежним. Где-то в ущелье у подножия Копет-Дага он спешит за какой-то девушкой. Она убегает, а он никак не может догнать ее. Ему очень хочется погладить толстые смоляные косы, хочется посидеть рядом с девушкой, касаясь плечом ее плеча, хочется положить голову ей на грудь.

И вот они перед ним, глаза, о которых он мечтал. Но наяву эти глаза еще прекраснее.

— В чем мы виноваты? Не сердись. В наших сердцах есть для тебя уголок…

Странное действие имели эти слова на Байрама. Что-то дрогнуло в его душе. Глаза широко раскрыты, зрачки большие, словно он испуган. В ушах шумит. Он ничего не видит, не слышит. А затем явилось ощущение полного покоя. Такая тишина над миром бывает перед рассветом. И в этой тишине он услышал биение своего сердца и рядом, близко, другого. Забыв об увечье, рванулся, чтобы встать на ноги. Ища опору, схватил Тоушан за плечо.

Она обняла его, помогла добраться до кровати.

— Мама ждет тебя и надеется. Никого, кроме тебя, у нее нет. Слышишь?

Байрам пришел в себя. Его касались нежные руки, он чувствовал горячее тепло ее тела. Байраму не довелось познать женщину, и эта девушка с каждым мигом все больше влекла его. "Кто она? Среди нашей родни я не припомню ее. Но она держится как близкий нашему дому человек. Спросить, что ли? Откуда мне привалило такое счастье? Ай, Байрам, ты еще хочешь жить?! Ты с ума сошел"!"

— Тебе надо отдохнуть и выспаться, — Тоушан поправила подушку у него под головой и отошла.

"Сейчас она уйдет! Надо спросить!"

— Я вас что-то не могу узнать…

— Успеем познакомиться, — усмехнулась Тоушан.

— Не хочешь сказать? Понимаю. Кто я такой, чтобы со мной разговаривать? Обрубок, получеловек. Ох, душа горит…

— Ну, что ты, Байрам? С тобой и пошутить нельзя, сразу обида. Нельзя так. — Тоушан расстроилась, не зная, как продолжить разговор. С ним, оказывается, нужно осторожнее, чтобы не задеть невзначай. — У каждого своя печаль. Я еще не встречала человека, который сказал бы, что у него все в порядке. Я тоже очень одинока. Твоя мама приютила меня. А что со мной будет завтра, не знаю…

Байраму не хотелось, чтобы Тоушан ушла. С ее появлением все в этой комнате стало иным. Постель и подушка, которых коснулись ее руки, сделались мягкими и удобными. "Только бы она не обратила внимания на затхлый воздух. Только бы побыла еще немного".

— А как здоровье матери? — спросил Байрам и смутился собственного вопроса. Не дожидаясь ответа, горячо заговорил: — Мама, родная моя! Вместо того чтобы поддержать, я заставил тебя еще ниже согнуться. — Байрам ладонью вытер глаза. — Наверное, лучше, чтобы она считала меня погибшим. Если бы я вернулся к ней, она, видя меня такого, сто раз на дню умирала бы. Нет для матерей страшнее мучения, чем видеть своих детей увечными. Они мечтают выбрать сыну лучшую невесту, сыграть невиданную свадьбу. Несбывшиеся мечты и желания покрывают сединами их головы, кладут морщины на лицо… — Байрам вдруг замолчал и пристально посмотрел на Тоушан. — Все-таки скажите, почему вы преследуете меня?

— В самые тяжелые дни Абадан-эдже привела меня к себе в дом, назвала дочерью. Сначала она показалась мне спокойной старушкой, которую ничто не тяготит, не