Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

расплата. Но как ее отдалить, с чего начинать восстановление порядка до прихода матери? Слезами горю не поможешь — это и тогда уже Гошка усвоил. Рассматривая, как плывут и оседают на подоконник, на занавеску, на кружевную накидку на подушке хлопья сажи, похожие на хвостатых бацилл, он думает, что все это не отмыть и не отчистить за год. Он с ненавистью смотрит на раскаленную керосинку, на парящую, как пароходная труба, кастрюлю, на кота Томку, продрыхшего преспокойненько все происшествие и теперь умильно размазывающего по морде сажу подобно Гошке, и неизбывное горе могильной плитой ложится на душу виновника. Чем не веселая сказка из детства?

На помощь приходят Наташка и ее мама. Нина Петровна только что вернулась с базара и взялась за голову. Наташка затрещала как сорока. Но поверженный вид героя, мольба в глазах и багровое ухо взывали к милости.

Окна настежь, кастрюльку — вон на помойку, быстро с ведрами за водой на соседний двор, Наташка, все тряпки к бою — аврал! Сажа, осевшая в затишье, вновь взмывается ввысь. Но трое — уже сила. Наташка шипит змеей:

— Ох, тебе и будет! Ох, и будет, когда мать придет...

Гошка и без этого пророчества знает, что будет ему немало, но молчит, боясь потерять союзницу в наведении порядка, и только изредка щупает ухо, уже вполне созревшее и напоминающее помидорину сорта «Бычье сердце».

— Куда тебя носило, несчастный? Зачем ты бросил керосинку, дурачина, мог же пожар устроить!

Нина Петровна, подоткнув по-бабьи юбку и замотав косынкой модную прическу, достойную жены полкового врача, взялась за тряпку и принимает сторону Гошки:

— Наталья, в отличие от тебя, Георгий всегда чувствует и признает свою вину. Он уже наказан и раскаивается, зачем же сыпать соль на свежую рану?

— Я тебе сейчас насыплю соли на ухо, — шипит Наташка, но уже тайком. — Это опять твой Поп, огурцом в лоб, тебя выманил из дома? Отвечай только — да?

— Нет, — отвечает Гошка тоже шепотом, — мы с лащами бегали к персидской мечети смотреть на шахсей-вахсей. А потом меня как стеганут веревкой...

— Какой персей-махсей, что ты врешь, несчастный? А с Попом мы поговорим особо.

— Поп тебе записку вчера написал. Я тебе ее потом отдам.

— И не подумаю читать записку от дурака и хулигана, который дружит со шпалой. А это кто такой — персей?

— Не персей, а вахсей. Они знаешь, как лупцуют себя, и не пикнут даже. Кругом все орут, а они молчат.

— Кто они?

— Ну, эти, вахсеи.

— Вот тебя пороть начнут, и ты не пикни. Не порть настроение. А чего же ты дома орал, так что собаки разбежались? Шахсей презренный?

— Молчи, а то записку не отдам.

В этот тайный диалог вмешивается Нина Петровна:

— Георгий, быстро за водой. Воды нужно очень много!

И благодарный заблудший опять мчится на соседний двор к водопроводному крану. Он бы на Кутум, на Волгу, на Каму помчался с ведрами, только бы не бросили его одного среди этого смрада и копоти.

Не было в ту пору ни воскресений, ни суббот, ни даже привычных недель. Была непрерывка, была пятидневка, была скользящая неделя, при которой и сами создатели ее скользили и путались — когда будни, когда выходные дни? За ставку мама должна была работать полный день, за полставки — половину дня плюс неурочные часы, минус отгульные, плюс сверхурочные, минус безобеденные — во была системочка! Как там и что выходило, не Гошке судить, но вернулась с работы мама в этот день неожиданно рано. Принюхиваясь и осторожно оглядываясь в блестевшей новизной комнате, она сейчас же уловила подвох:

— Георгий, иди сюда!

— Шурочка, я хочу с вами поговорить. — Нина Петровна перехватила маму на пороге и увела к себе, в свои комнаты, и Гошка с облегчением вздохнул. Начищенная гущей керосинка сияла, как обновленная икона, скатерть вытряхнута и перевернута обратной стороной, постель сияет чистотой, косяки и рамы вымыты, кот сам вылизался и смотрит, презрительно сощурившись, на Гошку одним глазом, и сам Гошка отмыт, вот только ухо цветет и взывает: «Смотрите все! Вы видели такие разноцветные уши?» Ништяк — переживем, моряна подметет, чамра продует.

Но есть наказание похуже порки. Бабка настегает чем под руку придется, и это воспринимается как заслуженное. Зачем на Волгу без спроса пошел и безобразничал на бельевом плоту? Кто велел по крышам шастать? Почему утянулся за Сережкой на рыбалку? Кто будет платить стекольщику за разбитое из рогатки окно у соседей? Много вопросов задаст бабушка и ни один не вставит безответным. И за каждый ответ — возмездие закономерное и не такое уж болезненное.

С мамой сложнее. Она просто сядет у окна и будет плакать без вопросов и ответов. Такая уж догадливая. И эти молчаливые ее слезы без брани, криков и упреков, без поисков ремня, кухонного полотенца или бельевой веревки — хуже всего на свете. За стеной Наташка-задрыга репетирует двумя пальцами этюд на пианино, за окном собаки сцепились у мусорника, свистит Федька на голубятне, орет ему что-то завеселевший Митрич, а здесь — тишина. Сидит мама, как маленькая обиженная девочка, и молча плачет, вздрагивая плечами. И не подступить к ней, не подлизнуться. Молча и брезгливо отстранит от себя — и иди, иди на все четыре стороны — ты свободен. Лупи по окнам из рогатки, жри акацию до кровавого поноса, хоть утопись в Волге, но не мешай уставшему от своих ставок человеку, дай побыть одной со своей обидой и только ей ведомой печалью.

Гошка начинает похныкивать и тоже собирается для смягчения обстановки пролить слезу, но мама невыразительно просит: «Прекрати хныкать, бессовестный!»

Бессовестный — это понятно. Это он бессовестный. А кто совестливый? Наташка, что ли? Или Поп? И что это такое, вообще, совесть? Кто видел ее и потрогал? Она что, как бог, что ли, — и есть и нет? Все богу молятся, постоянно поминают, матерятся его именем и выклянчивают у него что-то в молитвах, а кто видал его? И совести на свете нет. Враки сплошные. Была совесть у персюка, когда он его веревкой огрел? Сладил? А за что Федька двум голубкам головы оторвал? Что голова-то, ромашка, что ли? А он, как траву срывают, взял их, доверчивых, между двумя пальцами зажав головки, и, по-дурному гикнув, рванул. И еще ржал, гадина, когда затрепыхались, заплясали обезглавленные тушки по крыше амбара, брызгая кровью и роняя перья. Это, что ли, совесть?

А у керосинки была совесть, когда она раскоптилась? Так кто бессовестный — Гошка или эта