Трудное счастье - Юрий Маркович Нагибин

Семен лежал навзничь у затухшего костра. Он закинул руку на глаза, и мне был виден лишь краешек подбородка — как и там, в холодной, когда мы встретились в первый раз.

— Семе-ен! — позвал я. — Семен!.. Это я — Коля!..

Он спал так крепко, что даже не шевельнулся. Я хотел растолкать его и уже протянул было руку, но тут же отдернул ее. К чему было будить его? Я на цыпочках обошел спящего и лег на землю рядом с ним. Я смотрел, как отсвет огня пляшет на его подбородке и пересыпает рыжие веснушки, будто горох. Я рассказывал ему о своей жизни без него, о страданиях, перенесенных мной и моими сородичами, о том, что я научился не плакать, а терпеть молча, стиснув зубы. Я спрашивал, почему так долго не приходит к цыганам правда. Или она не знает дороги к ним? Мой усталый друг лишь мерно, глубоко дышал в ответ, но мне казалось — я слышу его слова: жди, терпи, правда придет, правда не может не прийти…

А затем я прикорнул у теплого бока моего рыжего друга и заснул спокойным, счастливым сном.

Проснулся я от громкого, добродушного смеха.

— Ребята, у Сеньки приблудок объявился!

— Семен, много ль ты по свету таких раскидал?

— Братцы, а малец, видать, цыганского звания! Не иначе Сеньку цыганка приворожила!..

В ответ прозвучал мягкий, протяжный голос:

— Тише, братва, малого разбудите…

Я открыл глаза. Надо мной склонились загорелые, обветренные лица красноармейцев, а рядом сидел на корточках рыжий-прерыжий парень, куда рыжее моего первого знакомца и почти такой же рыжий, как мой потерянный друг.

— Я думал, что ты — рыжий парень, — неловко объяснил я Сеньке свое нежданное появление.

— Ты вроде не вовсе ошибся, — ответил Сенька под громкий хохот товарищей.

Я рассказал им свою историю, и они слушали меня с таким вниманием, с каким никогда не слушают детей мои соплеменники. Время от времени я прерывал свой рассказ, чтобы подкрепиться печеным картофелем, который Сенька вытаскивал для меня щепочкой из костра, и вкусным ржаным хлебом.

А когда я кончил, Сенька произнес раздумчиво, с удивительно знакомым выражением:

— Экое лихо на детские плечи легло!..

— Может, возьмем мальца к нам? — предложил один из бойцов.

— Так тебе Жлоба и взял! — усмехнулся другой.

— Уговорим…

— Он мужик свойский!..

— Пойдешь с нами, малец? — добрым голосом спросил Семен.

Сердце мое забилось, я уже готов был согласиться, но услышал вдруг жалобный голосок:

— Маклай! Маклай! Коля! Где ты совсем?.. Мама твоя приехала!..

И перед нами появилась Колышка в своем коротеньком платьице, с загорелыми, исцарапанными ногами.

— Какая мама? — проговорил я оторопело.

— Ну, мама… За тобой мама приехала…

Я сразу забыл обо всем на свете. Я вскочил и кинулся в станицу; я бежал со всех ног, ловя воздух ртом. Но вблизи дома я сдержал бег, по двору прошел неверным шагом, а порожек едва смог переступить.

Посреди комнаты стояла моложавая, красивая, в городском пальто женщина, лишь яркий платок выдавал цыганку.

— Сыночек! — воскликнула женщина, всплескивая руками.

Но я никак не мог взять в толк, что эта красивая, одетая по-городскому женщина — моя мама.

— Здравствуйте… — проговорил я вежливо и робко.

— Сыночка, ты что же, забыл меня? Забыл свою маму? — воскликнула женщина. Губы ее часто задергались.

Она обняла меня, прижала к груди. Ее пальто было влажным от капели, воротник отдавал мокрой кошкой, и вдруг сквозь все это холодное, мокрое, чужое на меня пахнуло чем-то таким горячим, таким родным и близким, таким единственным, что слово «мама» само вырвалось из моей груди…

На другой день мы покидали табор Лукьяна. Снова, как в день моего появления, цыганки наперебой осыпали меня ласками, каждой хотелось что-нибудь поправить в моей одежде, одернуть, пригладить.

В последний раз обвел я глазами комнату, и мой взгляд невольно задержался на цимбалах. Лукьян перехватил этот взгляд. Он снял со стены цимбалы и протянул их мне.

— Возьми, — сказал Лукьян. — Ты будешь хорошим цимбалистом.

Щеки мои горели, но я не решался взять цимбалы.

— Не надо… — пробормотал я чуть слышно.

— Спасибо вам за все! — сказала мама. — Мы не можем принять от вас такой дорогой подарок.

— Нельзя разлучать душу и тело, — ответил старый цыган. — Артист без инструмента — тело без души.

Мать низко поклонилась Лукьяну и взяла цимбалы.

Прощай, Лукьян, прощай, Санька, прощайте, маленькие мои товарищи, прощайте навек!

9

До железнодорожной станции мы добирались пешком. Я рассказывал маме о гибели бабушки и Пети. Мама слушала молча, лишь изредка прерывая меня короткими вскриками гнева. Потом она заплакала. Я тоже пытался заплакать, но не сумел. Я уже выплакал старую боль и сейчас был счастлив.

Мама плакала, а я слушал птиц. Странно, и раньше веснами слышал я птичье многоголосье, но оно сливалось для меня в сплошной щебет. Цимбалы отворили во мне новое, тонкое слышание мира. Я и не догадывался раньше, как разнообразны голоса простора. Не только птицы, но и вода, и цветы, и травы, и деревья, и крошечные, незримые обитатели травы рождали музыку — порой громкую и отчетливую, которая так и просилась претвориться в песню, порой тихую, тонкую, скорее угадываемую, нежели слышимую.

Я шел и слушал журчанье ручьев, шелест молодых листочков, шмелиный гуд над первыми раскрывшимися цветами, бедный и милый голосок пеночки, неумело и трогательно славящей весну, слабенький свистящий чирк овсянки и подпевал им про себя; а затем где-то в бесконечной выси залился жаворонок, и песня его безраздельно завладела простором. Казалось, жаворонок следует за нами, провожает нас своей звонкой песней.

Мы пришли на станцию. Утерев слезы, мама сунула руку в карман, чтобы достать деньги на билеты, и вдруг на лице ее появилось выражение растерянности: денег не оказалось. Очевидно, мама выронила их по пути на станцию.

— Бессчастные мы! — воскликнула она горестно, снова заливаясь слезами. — Придется идти пешком…

— А далеко? — спросил я.

— Как же не далеко, когда поезд идет целую ночь… Вот если бы ты умел играть на цимбалах… Да нет, разве ты сможешь…

— Не плачь, мама, — сказал я. — Мы не пойдем пешком — я достану деньги!..

Я побежал на базар, расположенный неподалеку от станции. Там я уселся под навесом, наладил цимбалы, ударил по струнам и запел. Я пел русскую песню, если можно назвать песней такой набор слов:

Шахтер пашенки не пашет,

Косу в руки не берет.

Шахтер ходит по ночи —

Берегитесь, богачи!