Трудное счастье - Юрий Маркович Нагибин

Хорошие, радостные дни!

Но однажды все изменилось. Расквартированные в станице красноармейцы выбегали из домов, строились в ряды и спешно уходили прочь. И, как ветер по верхушкам тополей, прокатилась тревожная весть: красные отступают.

У нас начался переполох. Люди тащили из сеней перегородки и пытались поставить их на старое место, в растерянности переставляли ящики с кожей, без толку мотались по хате.

— Чему быть, того не миновать, — спокойно сказал отчим. — Наше дело — сохранить кожи…

И когда посмерклось, сапожники заколотили ящики и спустили их на веревке в высохший колодец, а отверстие прикрыли подсолнечными снопами, заготовленными для топки.

— А теперь ступайте по домам, — сказал отчим мастерам. — Ни о чем не беспокойтесь — белые до вас не доберутся.

Прежде чем покинуть хату, каждый из мастеров низко кланялся отчиму, точно прося за что-то прощения. Позднее я понял, что так оно и было: ведь отчим за всех оставался в ответе. Вместе с мастерами ушел и Никита Рой…

Едва люди разошлись, как в Балабаново вступили белые.

Прошла ночь, наступил день, долгий, томительный, тревожный. К нам никто не являлся.

— Может, нас не тронут? — сказала мать.

— Конечно, не тронут, — ответил отчим. — Что мы такого сделали?..

Но к нам пришли. Был уже вечер, солнце опустилось за реку, предночная тишина окутала деревню. Два офицера и три солдата постучали в ворота, подошли к дому. Один из солдат поднялся на крыльцо и крикнул отчиму: «Выходи!»

Отчим одернул рубаху, застегнул жилетку, пригладил руками седеющие кудри и вышел на крыльцо. Вот так же выходил он пред строй красных бойцов. Но то, что случилось дальше, совсем не походило на прежнее. Офицеры что-то кричали, трясли кулаками перед носом отчима; один из них рукой в перчатке наотмашь ударил его по лицу. Отчим потупил голову. И тут к нему подошли солдаты, скрутили за спиной руки и потащили в сарай.

Вскоре до нас донесся громкий вопль; мать выбежала из хаты и бросилась к сараю. Кто-то невидимый мне отшвырнул ее раз, другой. Мать упала, потом поднялась и очень прямая, спокойная прошла назад в дом. Но тут она вдруг стала кружиться вдоль стен, как слепая лошадь, потом рухнула на пол, зажав уши, чтобы не слышать сдавленных, сквозь зубы, криков отчима.

Поздним вечером мать с помощью старика соседа внесла полумертвого отчима в дом и положила на кровать. Я забился в дальний угол и не мигая смотрел на черное, чужое лицо отчима. Веки его были сомкнуты. Под простыней, которой его накрыли, не ощущалось тела. Но когда мать поднесла ему воды, в горле у него что-то забулькало — значит, он был жив.

— Ведь это наш батя, Колька! — сказала мать, приметив мой страх. — Подойди к нему. Это же батя.

Но я забрался на печку и не дал себя выманить никакими уговорами. Лишь утром покинул я свое убежище. Глаза отчима глядели, и эти родные карие, добрые глаза помогли мне вновь узнать его лицо. Я увидел прокопченные усы, худые щеки в седоватой щетине, мокрые пряди совсем побелевших волос на лбу и впервые не смог стиснуть зубы. Я заплакал.

Отчим повернул ко мне странно легкую голову, совсем не мявшую подушку.

— Подойди, — сказал он. — И ты подойди, Мария.

А когда мы подошли, отчим твердо произнес:

— Поднимите рубашку. — И так как мы медлили, добавил: — Это нужно.

Мать дрожащими руками выполнила его просьбу, и мы увидели багрово-синюю, в черных подтеках, вспухшую, исполосованную спину отчима.

— Крепко побили? — спросил отчим.

— Крепко, — прошептала мать.

— Значит, за дело, — сказал отчим и улыбнулся потрескавшимися губами.

Я посмотрел на него сквозь завесу слез и перестал плакать: лицо отчима дышало спокойствием, даже радостью…

Ночью я лег рядом с ним, чтобы согреть его своим теплом. Отчима знобило, его дрожь сообщалась мне. Он слышал, что я дрожу, и, гладя меня по голове, говорил:

— Ничего, сынок, ничего! Все будет хорошо! Придет и наша правда…

Правда и на деле была не за горами. Вскоре в деревне провозгласили Советскую власть: отныне и во веки веков…

Однажды к нам во двор въехали двое военных на красивых гнедых конях и крикнули отчима. И в третий раз отчим, одернув рубаху и пригладив кудри, трудной, медленной поступью вышел на крыльцо. Один из военных спешился, обнял отчима, поцеловал в губы и вручил ему именные серебряные часы в благодарность за помощь, оказанную Красной Армии…

10

Поправившись, отчим вернулся к своему ремеслу и скоро стал известен на весь округ как сапожник-крепковик. Это значило, что он шьет очень крепкую обувь. И верно, задники он сажал на смолу, подошву спиртовал — так не делал ни один сапожник в округе. Ясно, что нехватки в работе отчим не знал: к нему шли заказчики со всех окрестных деревень.

Осенью 1923 года однорукий Никита Рой вдруг захотел счастья и женился. Если солдатское сердце Никиты Роя тосковало по жару былых баталий, то он, верно, был счастлив со своей женой. Взял он хозяйку немолодую, кривую и воинственную. Горшки, котелки, ухваты день-деньской гремели в ее руках, направляясь нередко вместо печи в голову Роя. Кабы не кривой женин глаз, быть бы ему без головы. Верный своему представлению о людях, я тщетно пытался установить кулацкое происхождение сварливой бабы.

Нам стало невозможно жить дальше у Никиты; отчим приглядел нам квартиру в соседнем селе Позднеевке. В ночь нашего отъезда стоял лютый мороз. Голая, не покрытая снегом, гулкая и твердая, как железо, земля трескалась, колеса телеги то и дело проваливались в глубокие щели. Отчим и возница молча извлекали их: браниться на таком морозе было нельзя.

Закутанный в десяток шуб и одеял, я вскоре задремал. Но при малейшем моем движении мороз находил какую-нибудь щелочку и, устремляясь в нее, продирал меня до костей. Я просыпался, и всякий раз оказывалось, что мы стоим на месте и взрослые возятся с колесом. Это напоминало мне наше давнее странствие по пескам Таврии. Но, верно, мы все же двигались: проснувшись утром, я обнаружил, что мы стоим уж не посреди ледяной степи, а на широкой улице, у какой-то приземистой хаты.

Мы вошли в жарко натопленную хату; я стал раскутываться, а мама пошла помогать отчиму выгружать вещи. Мне казалось, что я пухну: голова раздается, как воздушный шар, ползут губы и нос. Я отходил с мороза в тепле горницы.

— Как тебя зовут?

Этот вопрос задал мне черный, как жук, паренек моих лет, которого я сразу