Последняя любовь бабы Дуни - Алина Бронски

козу доить, чего еще надо?» А я, пожав плечами, впустила закутанных существ на участок: пусть берут, что хотят, им же все-таки работать надо. В первый раз я открыла банку консервированных грибов, хотела встретить их как гостей. Они выудили гриб и засунули его в контейнер с завинчивающейся крышкой. К моим помидорам они прикасались только в резиновых перчатках. В следующие разы закрутки с полок я не доставала.

По скрипу гамака я поняла, что Петров все еще на нашей стороне, среди живых. Он лежит как большое пугало, его темные выпученные глаза смотрят на меня. Я подхожу ближе и кладу фрукты ему на колени.

Он машет мне рукой, в которой держит книжку.

— Ты Кастанеду читала, баба Дуня?

— Нет.

Я сажусь на стул с отпиленной спинкой, который Петров выставил во двор, и складываю руки на коленях.

— Ты ведь с чтением вообще не особо?

— Что?!

— Я говорю, ты же никогда особо не читала? — орет Петров, хотя я прекрасно его слышу.

— У нас дома книг не было. Журналы разве что. И справочники по работе. Учебники, когда училась. Я их все отдала Ирине, когда она начала изучать медицину.

— Все? Ничего не осталось?

— Нет, все отдала.

— А если тебе надо что-то посмотреть?

— Мне уже ничего смотреть не надо. Что мне нужно, я и так знаю.

— Странная ты. У меня все наоборот. — Петров небрежно бросает книгу на землю. — И не скучно тебе без книг?

— Не скучно. Мне всегда есть чем заняться.

— Чудная ты, баба Дуня.

На это я не отвечаю.

— Ты слышала об интернете?

— Слышала. — Я действительно слышала. — Но не видела.

— Да где бы ты его увидела. Мы живем в каменном веке. Зато есть телефон-призрак, который раз в год работает непонятно как.

— Не все в жизни поддается объяснению.

— От любого другого человека это прозвучало бы как жуткая банальность.

Вот так Петров и разговаривает. Книги ему нужны, как алкоголику бутылка. Когда ему нечего читать, он становится несносным. И ему всегда мало. В Черново нет государственной библиотеки, так что он уже проглотил тут все, вплоть до руководств по эксплуатации, которые старше его самого.

— А телефон сработает, когда до меня очередь дойдет? Или Марья и мне яму выроет?

— Посмотрим.

— Тебя ничем с толку не сбить, а, баба Дуня?

Я не отвечаю. Письмо Лауры прожигает мне кожу. У меня от него уже рана. Петров внимательно на меня смотрит.

— Ты иногда рассказываешь о дочке, а почему никогда не говоришь о сыне?

— Он еще дальше. В Америке.

— Америка большая. Где именно?

— На океанском побережье. Там жарко и растут апельсины.

— Флорида? Или Калифорния?

— Не знаю.

— Почему он тебе не пишет?

— Он присылает открытку на Рождество. На американское Рождество. Женщины его не интересуют.

Петрову нужно всего полсекунды, чтобы переварить эту информацию.

— Ты поэтому от него отреклась?

— Ни от кого я не отрекалась. Но хорошо, что он теперь далеко.

— Скучаешь по нему? — Он смотрит на меня изучающе.

Я опускаю взгляд в землю. На участке Петрова почва песчанее, чем у других, она впитывает больше воды. Голос Петрова как шелест ветра. Он рассказывает, где успел побывать. Что он и в Америке жил, в Нью-Йорке и Калифорнии. Что он поездил по свету. Что некоторые люди не едят не только мясо, но и яйца и молоко, а еще кожаную обувь не покупают из-за животных. Такие истории то и дело вырываются из Петрова, и я их уже слышала. Он болтает, как испорченный радиоприемник. Но он еще здесь и вот откусывает половинку огурца, который я ему принесла.

— Значит, ты и по-английски говоришь, Петров?

— Конечно, говорю.

Письмо Лауры пульсирует у меня в рукаве.

— И другие языки знаешь?

— Знаю.

Было бы так легко попросить его. Не то чтобы я имела что-то против Петрова. Просто я ему не доверяю — и другим тоже.

— О чем думаешь? — Он тянется к персику.

— Думаю, что мы с тобой совершенно не похожи.

— Если тебя когда-нибудь здесь не будет, баба Дуня, Черново исчезнет.

— Не думаю.

Он выплевывает косточку от персика и провожает взглядом ее полет.

— Как думаешь, из нее вырастет новое персиковое дерево?

— Нет. Персики обычно размножают черенками.

— Я имею в виду, забудет ли природа когда-нибудь, как с ней поступили? Через сто, двести лет? Будут ли здесь жить люди, счастливо и беззаботно? Как раньше?

— А ты откуда знаешь, как здесь было раньше?

Быть может, он сейчас смотрит на меня немного обиженно. Он здесь единственный, кто так разговаривает, и мне это кажется неправильным. Это текст из газеты, и с нашим Черново он не имеет ничего общего.

— Спасибо за огурцы и персик, — кричит мне вслед Петров, когда я ухожу.

Я замечаю, что путь по главной улице занимает на пару минут больше, чем обычно. Проходя мимо огорода с могилой, я замечаю, что кто-то посыпал зарытую яму розовыми лепестками.

* * *

Печаль нападает на меня без предупреждения и, как обычно, не вовремя. Тревоги копошатся в черепе, я перестаю ясно мыслить. Такие моменты переносят меня в прошлую жизнь. Разговор с Петровым — хороший катализатор. Он задает вопросы, которые попадают прямо в сердце и на которые нет ответа.

В первый год в Черново мне задавали много вопросов. Самые сложные были от Ирины. Самые бессмысленные — от журналистов. Они следовали за мной по пятам, наряженные в костюмы защиты от радиации, как космонавты. «Баба Дуня, — перекрикивали они друг друга, — какой сигнал вы подаете общественности? Вы хотите выжить там, где больше нет жизни? Вы позволите родным к вам приезжать? Какие у вас анализы? Вы проверяли щитовидку? Кому вы позволите переехать в ваше село?»

Не знаю, дошло ли до них, что это не мое село. Я пыталась с ними говорить, показывала дом и огород, другие дома, которые тогда стояли пустые. И это было ошибкой, следовало избегать камер и захлопывать дверь перед носом у журналистов. Но меня не так воспитывали, и воспитание перевешивает несколько десятков лет работы медсестрой.

— Не надо было им говорить, что ты любишь эту землю, — поучал меня потом Петров. — Они видят в этом провокацию, намеренное преуменьшение масштаба аварии. Они возненавидят тебя за то, что ты позволила использовать себя для пропаганды.

— Ага, надо было им сказать, что мне все равно, сегодня умереть или завтра, так, что ли?

— Может, и так, — ответил Петров.

Письмо Лауры гневно горит у меня на душе. Слишком много на меня навалилось. Нужно найти способ его прочесть.

На следующее утро я сижу на скамейке