По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

– Что такое, Нелл? – спросила Пегги.

– Ничего, ничего, – сказала Элинор. Она увидела небо, а небо было покрыто для нее многими образами и картинами – ведь она видела его так часто; любая картина могла оказаться сверху, когда Элинор смотрела на небо. Сейчас – поскольку она говорила с Нортом – ей вспомнилась война, как она стояла на том же месте однажды ночью и следила за лучами прожекторов. Она только вернулась домой после налета; она ужинала у Ренни и Мэгги. Они сидели в подвале, и Николай – не тогда ли она впервые его увидела? – сказал, что война не имеет значения. «Мы дети, играющие с шутихами во дворе»… Она вспомнила его фразу и как, сидя на деревянном ящике, они пили за Новый Мир. «За Новый Мир, за Новый Мир!» – кричала Салли, барабаня ложкой по ящику. Элинор отвернулась к письменному столу, разорвала письмо и выбросила его. – Да, – сказала она, шаря среди бумаг в поисках чего-то. – Да, я ничего не знаю об аэропланах, никогда в них не летала, но вот автомобили – без них я могла бы обойтись. Меня тут чуть один не сшиб, я тебе не говорила? На Бромптон-Роуд[141]. Я сама была виновата – не смотрела… И радио – оно так надоедает: соседи снизу включают его после завтрака; а с другой стороны – горячая вода, электрический свет и эти новые… – Она запнулась. – А, вот она! – воскликнула Элинор, вытащив листок бумаги, который искала. – Если там сегодня будет Эдвард, напомни мне – сейчас завяжу узелок на платке… – она открыла сумочку, вынула шелковый носовой платок и с серьезным видом завязала на нем узел, – спросить его о младшем Ранкорне.

Прозвенел звонок.

– Такси, – сказала Элинор.

Она огляделась, желая убедиться, что ничего не забыла. Сделав несколько шагов, она вдруг остановилась, потому что ее взгляд привлекла лежавшая на полу вечерняя газета, с широкой полосой типографской краски и неясной фотографией. Элинор подняла ее.

– Ну и лицо! – воскликнула она, расправляя газету на столе.

Насколько могла разглядеть Пегги – будучи близорукой, – это был обыкновенный для вечерней газеты нечеткий портрет жестикулирующего толстяка[142].

– Дьявол! – вдруг выпалила Элинор. – Негодяй! – Она разорвала газету одним движением и швырнула ее на пол. Пегги была поражена. От звука рвущейся бумаги она даже вздрогнула. Слово «дьявол» в устах тетки шокировало ее. В следующее мгновение это ее позабавило, но шок не прошел все равно. Ведь если Элинор, столь сдержанно пользовавшаяся английским языком, произнесла слова «дьявол» и «негодяй», это значило намного больше, чем если бы то же самое сказали Пегги и ее друзья. К тому же это резкое движение, когда она рвала газету… Какие они все странные, подумала Пегги, следуя за Элинор по лестнице. Край красно-золотой накидки волочился со ступени на ступень. Пегги приходилось видеть, как ее отец комкал «Таймс» и сидел, дрожа от гнева – из-за того, что кто-то что-то сказал и это напечатали в газете. Нелепо!

И как она разорвала ее! – подумала Пегги с улыбкой и взмахнула рукой, копируя движение Элинор. Та все еще держалась особенно прямо – от гнева. Было бы просто, думала Пегги, идя следом по каменным ступеням, и приятно быть такой, как она. Маленькая застежка накидки постукивала по лестнице. Они спускались довольно медленно.

«Взять, например, мою тетю, – Пегги про себя обратилась к человеку, с которым она беседовала в больнице, – взять мою тетю. Она живет в квартире, предназначенной для какого-нибудь трудяги, к которой надо подниматься по шести лестничным пролетам…»

Элинор остановилась.

– Только не говори мне, – сказала она, – что я оставила наверху письмо – то письмо от Ранкорнов, которое я хочу показать Эдварду, об их сыне. – Она открыла сумочку. – Нет, вот оно. – Письмо было в сумочке. Они пошли дальше вниз.

Элинор назвала таксисту адрес и плюхнулась в угол сиденья. Пегги посмотрела на нее краем глаза.

Ее потрясала энергия, которую Элинор вкладывала в слова, а не сами слова. Как будто она – старая Элинор – до сих пор страстно верила в то, что разрушил этот толстяк. Удивительное поколение, подумала Пегги, когда машина тронулась. Они верят…

– Пойми, – перебила Элинор ход ее мыслей, желая объяснить свою реакцию, – это означает конец всему, что для нас дорого.

– Свободе? – безразлично спросила Пегги.

– Да, – сказала Элинор. – Свободе и справедливости.

Такси ехало по респектабельным улочкам, где у каждого дома были эркер, полоска садика, свое имя. Когда они выехали на большую улицу, сцена в квартире сложилась в голове Пегги так, как она опишет ее тому человеку из больницы. «Вдруг она вышла из себя, схватила газету и разорвала ее поперек – моя тетя, которой за семьдесят». Пегги глянула на Элинор, чтобы проверить подробности. Тетка прервала ее внутренний монолог.

– Там мы раньше жили, – сказала она и махнула рукой в сторону длинной, усеянной фонарями улицы слева.

Пегги выглянула и увидела только однообразную величественную аллею с вереницей светлых портиков. Одинаковые оштукатуренные колонны, опрятная архитектура обладали даже некоторой уныло-торжественной красотой.

– Эберкорн-Террас, – сказала Элинор. – Почтовый ящик… – пробормотала она, когда они проезжали мимо почтового ящика.

Почему почтовый ящик? – удивилась про себя Пегги. Открылась очередная дверца. У старости, должно быть, много бесконечных улиц, простирающихся вдаль во тьме, предположила она, – и там открывается то одна дверь, то другая.

– Разве люди… – начала Элинор и замолчала. Как всегда, она начала не с того места.

– Что? – спросила Пегги. Ее раздражала эта непоследовательность.

– Я хотела сказать – почтовый ящик напомнил мне, – проговорила Элинор и засмеялась. Она оставила попытку восстановить порядок, в котором к ней приходили мысли. А порядок был, несомненно, но чтобы выявить его, нужно слишком много времени, а эта болтовня – она знала – надоедает Пегги, потому что у молодых ум работает так быстро. – Сюда мы ходили ужинать, – сменила тему Элинор, кивнув на дом на углу площади. – Твой отец и я. К одному его сокурснику. Как же его звали? Он стал судьей… Мы ужинали здесь втроем. Моррис, мой отец и я… Тогда тут устраивали большие приемы. Сплошные юристы. Он еще собирал старинную дубовую мебель. В основном подделки, – добавила она со смешком.

– Вы ужинали… – начала Пегги. Она хотела вернуть Элинор в ее прошлое. Это было так интересно, так безопасно, так нереально: восьмидесятые годы казались ей прекрасными в своей нереальности. – Расскажи о своей молодости, – попросила она.

– Но у вас жизнь куда интереснее, чем была у нас, – сказала Элинор. Пегги