По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

– Он найдет дорогу, в конце концов, – сказала она.

Они медленно ехали вокруг площади. Элинор терпеливо ждала, держа в руке сумочку. Она увидела полосу темного неба над крышами. Солнце уже село. Некоторое время небо имело умиротворенный вид неба над полями и лесами.

– Ему надо повернуть, и все, – сказала Элинор. Я не падаю духом, – добавила она, когда такси повернуло. – Знаешь, когда путешествуешь, приходится общаться с самыми разными людьми – на борту корабля или в каком-нибудь убогом захолустном пристанище… – Такси нерешительно катило мимо домов. – Тебе стоит туда съездить, Пегги, – прервала паузу Элинор. – Стоит попутешествовать. Аборигены так красивы, ходят полуобнаженными, спускаются к реке в лунном свете… Вон тот дом. – Она постучала по стеклу, и такси замедлило ход. – О чем я говорила? Да, я не падаю духом, потому что люди так добры, сердца у них такие хорошие… Поэтому, если бы только простые люди, простые – как мы сами…

Такси подъехало к дому с освещенными окнами. Пегги потянулась вперед, открыла дверь и, выпрыгнув из машины, заплатила шоферу. Элинор неуклюже выбралась вслед за ней.

– Нет, нет, нет, Пегги, – начала она.

– Это мое такси, мое такси! – запротестовала Пегги.

– Но я настаиваю, чтобы я оплатила свою долю, – сказала Элинор, открывая сумочку.

– Это Элинор, – сказал Норт. Он положил трубку и повернулся к Саре. Она по-прежнему качала ногой. – Она просила сказать тебе, чтобы ты пришла на прием к Делии, – добавил он.

– На прием к Делии? Зачем мне на прием к Делии? – спросила Сара.

– Потому что они старые и хотят, чтобы ты пришла, – сказал Норт, стоя над Сарой.

– Старая Элинор, бродяга Элинор, Элинор с глазами дикарки… – пробормотала Сара. – Пойти, не пойти, пойти, не пойти? – монотонно заладила она, глядя на Норта. – Нет, – заключила Сара, поставив ноги на пол. – Не пойду.

– Ты должна пойти, – сказал Норт. Ее манера раздражала его, а голос Элинор все еще звучал в ушах.

– Я должна? Должна ли я? – Сара занялась кофе.

– Тогда, – сказала она, вручая Норту чашку и одновременно беря книгу, – читай пока.

Она опять свернулась в кресле, с чашкой в руке.

Действительно, идти было еще рано. Но почему, думал он, опять открывая книгу и переворачивая страницы, почему она не хочет идти? Боится? Он посмотрел на нее, сжавшуюся в кресле. Одежда поношенная. Он стал глядеть в книгу, но почти не мог разобрать буквы. Сара не зажгла лампу.

– Я не могу читать без света, – сказал Норт. На этой улице быстро темнело, потому что дома стояли очень близко. Проехал автомобиль, и по потолку скользнули полосы света.

– Включить свет? – спросила Сара.

– Нет, – сказал Норт. – Я попробую кое-что вспомнить. – Он начал декламировать единственное стихотворение, которое знал наизусть. Он выговаривал слова в полутьму, и ему казалось, что они звучат необычайно красиво, потому, наверное, что он и Сара не видели друг друга.

Прочитав одну строфу, он сделал паузу.

– Читай дальше, – сказала Сара.

Он продолжил. Слова, вылетавшие в комнату, казались вещественными, твердыми и независимыми; однако они изменялись от соприкосновения со слушавшей их Сарой. Но, закончив вторую строфу:

«Лишь грубость общество внесет В уединенья сей оплот…»[144], —

Норт услышал какой-то звук. Происходил он из стиха или откуда-то извне? Из стиха, решил Норт и уже собирался продолжить, как Сара подняла руку. Он замолчал. С лестницы до него донеслись тяжелые шаги. Кто-то намеревался войти? Сара смотрела на дверь.

– Еврей, – прошептала она.

– Еврей? – переспросил Норт. Оба прислушались. Теперь он слышал вполне отчетливо: кто-то отвернул водопроводные краны; кто-то принимал ванну за стеной.

– Еврей принимает ванну, – сказала Сара.

– Еврей принимает ванну?

– А завтра на ванне будет грязная полоса, – добавила она.

– Проклятый еврей! – воскликнул Норт. Мысль о полосе грязи с чужого тела в ванне за стеной вызвала у него отвращение.

– Давай дальше, – сказала Сара. – «Лишь грубость общество внесет, – повторила она последние строки. – В уединенья сей оплот».

– Нет, – сказал Норт.

Они слушали, как течет вода. Человек кашлял, прочищал горло, обтираясь губкой.

– Кто такой этот еврей? – спросил Норт.

– Эбрахамсон, торгует жиром.

Они прислушались.

– Помолвлен с хорошенькой девушкой из ателье мужской одежды, – добавила Сара.

Все звуки доходили до них сквозь тонкую стену очень отчетливо.

Обтираясь губкой, человек громко сопел.

– Но он оставляет в ванне волосы, – заключила Сара.

По телу Норта пробежала дрожь. Волосы в еде, волосы в раковинах, чужие волосы вызывали у него тошноту.

– У тебя с ним общая ванная? – спросил он.

Сара кивнула.

Человек издал звук, что-то вроде «Фу!».

– Фу! Именно это я и сказала, – засмеялась Сара. – Фу! – войдя в ванную холодным зимним утром. Фу! – Она выбросила в сторону руку и замолчала.

– А потом? – спросил Норт.

– А потом, – Сара отхлебнула кофе, – я вернулась в гостиную. Там ждал завтрак. Яичница и гренок. Лидия в рваной кофте, простоволосая. Безработные поют псалмы под окном. И я сказала себе, – она опять выбросила руку, – «Грязный город, город без веры, город дохлой рыбы и старых сковородок» – я вспомнила берег реки во время отлива, – объяснила она.

– Так, – кивнул Норт.

– Ну, и я надела шляпу и пальто и выскочила вон в гневе, – продолжила Сара. – И стояла на мосту и говорила: «Неужели я клок травы, который носит туда-сюда волна прилива, набегающая дважды в день без всякого смысла?»

– И что? – поддержал ее Норт.

– Мимо проходили люди, самодовольные, надутые, лживые, с бегающими глазами, в котелках, бесчисленная армия работяг. И я сказала: «Должна ли я присоединиться к вашему заговору? И запятнать свою руку, свою незапятнанную руку…» – Норт заметил, что рука Сары, которой она помахивала, чуть светится в полутьме гостиной. – «…И поставить подпись и служить хозяину, и все из-за еврея в моей ванне, все из-за одного еврея?»

Она села прямо и засмеялась, ей нравился собственный голос, набравший ритм конской рыси.

– Продолжай, продолжай, – сказал Норт.

– Но у меня был талисман, сверкающий камень, горящий изумруд, – она подобрала с пола конверт, – рекомендательное письмо. И я сказала лакею в персиковых рейтузах: «Проведи меня, братец», и он повел меня багровыми коридорами, и, наконец, мы подошли к двери из красного дерева и постучали, и отозвался голос: «Войдите». И что я там обнаружила? – Сара сделала паузу. – Толстяка с красными щеками. На столе – ваза с тремя орхидеями. Их вложила в твою руку, подумала я, твоя жена, когда вы расставались, когда авто уже перемалывало колесами гравий. И над камином – обычная картина…

– Постой! – перебил ее Норт. – Ты вошла в кабинет, – он постучал по столу. – Ты