Крепость на Пристанской - Василий Иванович Еловских

Но когда на трибуну вышла Валя Каменьщикова — восьмой выступающий, зал притих. Заведующая клубом всякий раз на кого-нибудь да «наводила» критику. Критиковала и резко, и напористо, порой даже со слезливой дрожью в голосе, и колхозники охотно слушали ее.

— Сегодня обсуждаются вопросы производительности труда. Выступающие тут правильно говорили, что это важные вопросы. Очень важные. И правильно ругали тех, кто плохо работает в колхозе. Но дело вот какое… У нас в деревне есть товарищи, которые, понимаете ли, вообще нигде не работают. Самые настоящие тунеядцы. Самые злостные. Это Николай Метелица и Пономарев Александр. Живут бесстыжие на колхозной земле, а в колхозе не работают. И вообще нигде не работают. Только халтурят да пьянствуют.

— Верно! — крикнул, привскочив с места, паромщик Семеныч.

— И мой Петро с ними компанию водит.

Она поглядела на мужа, он сидел на втором ряду у стены. Даже с трибуны было видно, как Петр побледнел, насупился и метнул на Валю испуганный взгляд.

— Говорят, не надо выносить сор из избы. А куда ж его девать, копить, что ли? Я за Петра выходила, как за порядочного человека. А что получилось? С парома сбежал. Легкую жизнь начал выискивать.

— С тобой туды идет, — фальшиво недовольным голосом проговорила Машка Портнова.

— Потом, правда, в бригаду поступил, — продолжала Валя, стараясь показать, будто не слышала реплики Портновой. — И хоть говорит мне, что работает, а по-моему уже не работает.

— Второй день не выходил, — подтвердил мужской голос из зала.

— Во как муженька-то честит, — проговорила Марфа-вековуха, самая старая женщина в деревне.

Проговорила явно осуждающе.

— Так, значит, ты на мужика свово действуешь, — опять сказала свое Машка Портнова и хихикнула.

По Машкиной морде видно: шибко баба довольнешенька, что Валя честит мужа своего. И до смерти хочется Машке, чтобы побольше разгорелся скандальчик.

— Тянут Петра в болото его дружки-приятели.

— Сам-то он тоже ничего себе, — сказал Семеныч.

— Сам он, как человек, в общем-то неплохой. Только ржавчиной слегка покрылся. Отскоблить бы эту ржавчину. Я вот пытаюсь да что-то… не получается. Видно, всем надо. Заставить его надо по-настоящему работать. Чтобы без пьянки и без прогулов, безо всяких фокусов.

Петр морщился и ерзал на скамье, будто на гвоздях сидел.

Она помедлила. Ей вспомнилось… В прошлую пятницу с утра муж ушел куда-то. Уже обедать пора, а его нету. У Пономарева и у Метелицы Петра не было. По дороге встретился паромщик Семеныч. Он как-то странно захихикал:

— На Тоболе мужик твой.

— Что он делает?

— А пойди и сама полюбуйся.

— Секрет, что ли?

— Пойди, пойди.

— А ты-то почему не робишь?

— Паром изнахратился.

Возле парома на этом и на том берегах реки стояли парни и девушки. Разговаривали, смеялись, что-то кричали. У всех рюкзаки. Многие девушки в штанах.

Пересекая реку, плыла лодка. Греб Петр. Подплыл к берегу, косо и испуганно глянул на жену, сказал грубовато парням и девушкам:

— А ну побыстрее! Я больше не поеду. Все, все садитесь. Не потопнем. От трусы!

Когда Петр высадил пассажиров и оттолкнулся веслом от берега, кто-то из парней крикнул ему:

— Хапуга ты все же!

Петр промолчал. На берег он поднимался, тяжело дыша и вытирая пот с лица рукавом рубахи.

— Что все это значит? — спросила Валя.

— Это значит, дорогая женушка, что я заробил шесть рубликов и тридцать копеек. Так, шаляй-валяй. И выпить, и закусить хватит. Ты чего так смотришь? А знаешь, когда ты сердишься, то вроде бы даже башше становишься, ей-бо!

— Интересно знать, от какой ты организации работаешь?

— Удилов и компания, — ухмыльнулся Петр. — Ну чего ты на меня напустилась? Я ж не задарма взял. Пятнадчик с носа. Подумаешь! Они хотели по пятаку… Только шиш я им за пятак повез бы. Извини-подвинься! Река-то здесь вон кака широка да быстра.

— Рехнулся ты, что ли?

— А они сами попросили. Паром-то ишь… А им туда надо. Это — городские. Ходят по всем дорогам, смотрят, поход называется.

— Вот как возьмут тебя за шкирку! И очень правильно сделают.

— «Возьмут». Я не зря взял, я заробил. А вот тетку Марфу задаром провез. Не буду же с тетки Марфы брать.

— Слушай, зачем ты изображаешь из себя наивного человека? Ведь все понимаешь, а свое делаешь.

Она не стала говорить о тех пятнадчиках. Критикнула бригадира Бойкина. Человек этот только воду мутит: муж у Каменьщиковой «не на уровне», какой из нее воспитатель, «не нуждаемся мы в таких клубных заведующих». И все за глаза. А в глаза Валю Степановной навеличивает, лебезит перед ней, пакостник. Валя не дает спуску Бойкину, так на исполкоме сельсовета и на собраниях пропесочивает, что с того пот градом. Поругала она колхозных и сельсоветских руководителей — «С таким начальством тунеядцам и Бойкиным лафа» — и сошла с трибуны.

Петра в зале не было, и у Вали стало погано на душе. Она уже ругала себя, что не сдержалась, так обрушилась на Петра.

Концерт художественной самодеятельности, который был после собрания, казался ей невыносимо длинным и скучным. Она представляла, как сейчас плюется, и ругается муж и мысленно спорила с ним. Стыдила его за то, что он не понимает ее. Сердится на жену и похваливает Бойкина. А Бойкин… Злыдень этот подпаивает Петра. Угощает понемножку брагой. А Петру только начать, тогда остановить его уже невозможно. По дороге от Бойкина он заходит в магазин, покупает поллитровку и заканчивает пир дома, в одиночку.

Петр лежал на кровати в костюме и ботинках, заложив за голову руки; он не повернулся, когда хлопнула дверь и вошла жена. Конечно, выпил уже. Валя почувствовала: Петр зол, зол страшно. Когда она разулась и села возле стола, он сказал не своим, хриплым голосом:

— Находилась, ораторша? Оплевала, опозорила мужа перед всей деревней и шлялась до ночи, хвостом виляла.

— Я не шлялась и тебя не позорила.

— Не позорила?! — крикнул он, не поворачиваясь к ней. — А как же понимать твою трепотню на собрании?

— Я хочу, чтобы ты стал настоящим человеком, Петр. Хочу и ничего не могу поделать.

— Я для нее не настоящий. Смотри-ка! Она настоящая, а я не настоящий. Все настоящие, только я один не настоящий!

— Не ори! Ты же сам знаешь, в чем твоя беда.

— Ремнем бы тебя излупцевать, чтоб и сесть не могла. Показать себя решила.

— Я не хотела себя показать.

— Не хотела. Шибко умной представляешься. Глядите, дескать, какая я умная, а вот с дураком живу.

Петр старался показать жене, будто обиделся