Собрание сочинений - Влас Михайлович Дорошевич

— Она ещё, эта горничная-то, требовала, чтоб г. Ситников ей и для других жильцов воду в кувшине носил! — с соболезнованием добавил Благоуханский.

— И требовала-с! И понесу-с. Ибо что я должен делать? Превыспреннее меня не интересует. Город чужой. Ну, и сижу в комнате, слушаю: не идёт ли она по коридору?

— Знаете, это у вас, действительно, от скуки. Что бы вам опять с Пончиковым помириться?

Ситников безнадёжно свистнул:

— С патрицием?

— Ну, что там… Человек молодой… погорячился…

— Да я не о том-с. Я про то и забыл уж. Ругай! Это даже хорошо, когда лают. В роде массажа.

— Ну, так за чем же дело?

— Позвольте, какое же мне удовольствие? Я его по ночам буду тайно ходить в пятку целовать, а он днём со мной разговаривать не будет! Увеселение мне небольшое! Вам об его условиях передавали?

Г. Ситников вдруг смолк, прислушался, поднялся на цыпочки и, как балерина, пошёл к двери.

— Кажется, рябой бабец идёт…

Мы поспешили проститься.

— Чёрт знает, что такое! — сказал я, оставшись в коридоре.

Благоуханский хихикнул.

— Это ещё не всё-с!? Пончиков ему гибель готовит!

— Как гибель?

— Гибель окончательную.

Пончикова мы застали расхаживающим по номеру в каком-то вдохновенном состоянии.

— Здесь носятся атомы. классического великого духа! — воскликнул он, крепко стискивая нам руки. — Друзья мои, угадайте, чем я занимался!

— Ну?

— Я создавал «метаморфозу», настоящую овидиевскую метаморфозу! И клянусь вам, что с этого дня я не буду писать иначе, как гекзаметром! Клянусь!

Он поднял руку в знак клятвы.

— Дай Бог, чтоб печатали!

Я приступил к моей «дипломатической» миссии.

— Бедный Ситников! — сказал я. — Вы слышали конечно?

Пончиков сделался мрачен.

— Я отдам его псу!

— Как псу?

— Вот я говорил вам! — подскочил на месте Благоуханский. — Я говорил, что они питают мрачные замыслы.

— Как псу?

— Решил и отдам! — мрачно повторил Пончиков, «словно фатум». — Телом раба я накормлю пса!

— Какой пёс? Где пёс?

— Пса они купили! — пояснил Благоуханский. — Мальчишка на верёвке вёл. Топить, должно быть. А они дали два сольди и откупили. Пёс слаб ещё?

— Я кормлю его сырым мясом, чтоб ожесточить! — мрачно и однотонно произнёс Пончиков и продекламировал гекзаметром:

«Пёс мой ретив и свиреп, ему нипочём разгрызанья».

— У них уж и ода «на смерть раба» готова! — снова пояснил мне Благоуханский.

— И когда пёс будет его есть…

Лицо Пончикова вдруг сделалось кровожадным:

— Даже в этом будет своя красота!

— Но позвольте, это уж какое-то безумие!

Пончиков посмотрел на меня свысока и отвечал, взвешивая каждое слово:

— Это будет казнь патриция над рабом.

— Они в коридоре их затравят! — в ужасе воскликнул Благоуханский.

— Надо будет, в таком случае, предупредить Ситникова, пока пёс не разъелся. Пусть бежит и от пса и от «рябой формы».

Пончиков вдруг ни с того ни с сего взмахнул обеими руками и ничком, с «громовым» хохотом, повалился на постель, которая заскрипела и затрещала.

— Ха-ха-ха! Пусть раб спасается бегством!

И «дико нахохотавшись», он сказал нам:

— Господа, оставьте меня побеседовать с музами древних!

Ватикан

Даже «король джентльменов», «образец хорошего тона», король Эдуард VII не мог удержаться, чтоб не выразить на лице удивления, когда ему в Ватикане представили господина в средневековом костюме, раскланивавшегося по всем правилам этикета:

— Начальник дорог!

У Эдуарда VII едва не вырвалось:

— Каких?

А за месяц перед этим случилось происшествие, заставившее хохотать весь Рим.

Часовой у замка Святого Ангела звонком вызвал начальника караула.

По мосту Ангела ехала невиданная карета, вся в золоте, вся в шнурах, запряжённая шестёркой белых лошадей с жокеями, с залитым золотом кучером, лакеем, с расшитыми гайдуками на запятках.

Начальник караула, — молодой офицер, провинциал, недавно переведённый в Рим, — решил:

— Королева!

Приказал ударить в барабан.

Караул выстроился, звякнул ружьями и отдал честь приближающейся карете.

Из кареты с изумлением глядел на военные почести господин в высоком кружевном воротнике, бархатном колете и с широкой золотой цепью по плечам.

Несчастный офицер схватился за голову.

Королевские солдаты отдали почесть папскому придворному!

«Врагу»!

Офицера посадили на гауптвахту.

«Промах» вызвал общий смех.

Почему же мог знать бедняга-провинциал, что это едет с такой пышностью по Риму представляться вновь назначенный папский… начальник почт.

— Каких?

Папской области не существует, — но все должностные лица остались.

В ватиканских садах не дороги, а дорожки. Но имеется начальник дорог.

Папская почта упразднена 33 года тому назад. Но начальник почт остался.

Всё это требует себе соответствующего содержания, соответствующих почестей и соответствующих штатов.

Папе утром подаётся два яйца всмятку. Это главная его пища.

Персонал особой, папской, кухни состоит из ста человек.

Кухня имеет особое сообщение с покоями папы. Из кухни «блюда», по особой лестнице, несутся в «credenziera».

Это контора, заведующая папским столом. В ней состоит 50 человек служащих. Начальником её — кавалер Джузеппе Мачелли. Должность «начальника credenziera» очень почётная.

В «credenziera» «блюда» перекладываются на тарелки с шифром «S. P. A.» («sancto palazzo apostoliquo»), — и их снова, особой лестницей, несут в переднюю папы и передают личному камердинеру папы.

А тот уже просто подаёт яйца всмятку святому отцу.

Пройдя столько рук, два яйца всмятку должны сильно остыть!

Ватикан содержит в себе, — по одним «вычислениям», одиннадцать, по другим (вычисления Бокнани) тринадцать тысяч комнат, капелл и коридоров, двадцать огромных дворов, двести лестниц и, кроме того, ещё подземелья, которые идут под всем Ватиканом, под его садами, под всем кварталом Бург до замка Святого Ангела.

В этом лабиринте живёт минотавр: двор и штат папы. Он питается деньгами и съедает их невероятное количество.

Монахи имеют фабрики, промышленные предприятия, дистилляционные заводы, на которых вырабатывают водки и ликёры. Монахини имеют колоссальные мастерские, в которых, пользуясь бесплатным трудом «призреваемых из милосердия», шьют наряды и «роскошное бельё». Все эти деньги идут в Рим и исчезают там без остатка.

Рим очень неохотно посылает деньги церквам и монастырям.

Он требует, чтобы церкви и монастыри посылали ему.

И, глядя «по усердию» церквей и монастырей, вознаграждает их подарками: копиями священных картин, сработанными в папской «живописной мастерской», картинами из мозаики, работы тоже папской «мозаичной мастерской», вином из собственных виноградников папы.

Несмотря на «усердие» церквей и монастырей, Ватикан вечно нуждается в деньгах.

И папе приходится жаловаться