Собрание сочинений - Влас Михайлович Дорошевич

— Мы решили сегодня сойтись все на форуме.

Слова его были полны значительности.

Но «друзья» не успели дойти до форума.

Благоуханского мы догнали по дороге.

Невысокого роста господин, в сереньком триковом костюме, приподнял пуховую шляпу над жиденькими, длинными, белесоватыми волосами, поправил на носу золотые очки и тонким голосом сказал:

— Благоуханский.

— Magister! — пояснил Пончиков.

— Да-с, учитель! — подтвердил г. Благоуханский, кивнув маленькой козлиной бородкой.

Мы пошли вместе.

— А этот? — с омерзением спросил Пончиков.

— Он сейчас догонит-с.

Пончиков сделал ещё более омерзительное лицо.

— Все?

— Постоянно-с!

— Вы в первый раз в Италии? — спросил я у Благоуханского.

Он посмотрел на меня ласково и мило.

— В первый раз с лёгким сердцем переехал я через Альпы.

— И нравится?

— Приветливо встретила меня эта страна древней цивилизации. Обилие достопримечательностей…

Но нам кто-то отчаянно «цыкал» сзади.

Мы оглянулись.

С котелком на затылке, в каком-то необыкновенно цветном жилете, летел человек, лет под 40, с прыщами по всему лицу, в золотом пенсне и шнурком за ухом.

— Он! — с отвращением сказал Пончиков.

«Он», как ни быстро шёл, но оглядывался на каждую проходившую женщину, мерил её взглядом от затылка до пяток.

И говорил очень громко своё заключение.

— Дрянь!

Или:

— Ничего себе!

Или:

— Вот так чёрт!

Он крепко тиснул мою руку.

— Ситников, из Москвы.

— Замешкались? — с милой улыбочкой спросил Благоуханский.

— Обещали штукец!

И, обратившись ко мне, «Ситников из Москвы» вдруг спросил:

— Что, батенька, тоже на здешнюю рухлядь собрались посмотреть?

Но я не успел ответить.

Мы вышли из-за поворота, и Пончиков с таким «широким» жестом, словно он отдёргивал занавес со всего мира, воскликнул:

— Forum Romanum!

Г. Ситников поморщился:

— Не люблю я, признаться сказать, перед завтраком эти гадости смотреть.

Даже я изумился.

— Какие гадости?!

— Да вот форумы-то эти! Аппетит только этот форум отбивает!

— Как же может форум аппетит отбивать?!

— Ну, что хорошего? Смотреть противно. Торчат из земли какие-то почерневшие колонны ломаные. Чисто корешки гнилых зубов. Тьфу! Не понимаю, какое удовольствие.

Пончиков исказился в лице.

— Этими зубами Рим пережёвывал вселенную! — с ненавистью прошипел он.

— Пожевал, да и будет, — спокойно ответил Ситников, — а теперь бы это безобразие следовало и убрать. Что это! Посреди города, — и вдруг какой-то мусор. Ни к чему.

Пончиков задыхался от злобы.

— И это адвокат? Это адвокат! — только и нашёлся сказать он, обращаясь ко мне.

— И очень просто, что адвокат! — с тем же невозмутимым спокойствием отозвался г. Ситников. — А вот англичаночка-то не вредная!

Он подробно осмотрел остановившуюся рядом молоденькую англичанку с «Бедекером» и сказал прямо ей в глаза:

— Бабец высоких качеств!

Благоуханский в это время, размахивая «Бедекером», торговался с проводником.

— Вы видите, у нас «Бедекер»! — говорил он на каком-то невозможном французском языке, произнося «Бедекер». — Вы видите, у нас Бедекер? Вы нам не нужны! Но мы вас берём. Нас четверо. Один франк, — и никаких «pour boir». Один франк, — а всё показать! Желаете вы? Желаете на этих условиях?

— Не покажи ему чего! — усмехнулся г. Ситников. — Он каждый вечер счёт составляет, что истратил и что видел, и делит. «Венера Капитолийская», — говорит — мне в 12½ копеек обошлась, но если б я сегодня ещё пошёл в Пантеон, можно бы её и в шесть копеек вогнать.

— Господа! Гид согласен! По 25 чентезимов с человека! — подбежал Благоуханский.

— О Господи! — простонал Пончиков, проводя рукой по лбу, словно отгоняя какой-то кошмар. — Зачем вам гид? Я знаю здесь каждый камень.

— Ну, да! — спокойно, как всегда, заметил «Ситников из Москвы». — Намедни поехали Аппиеву дорогу смотреть, а попали куда-то на водосток. А вы всё ещё себе голову об эти камни хотели разбить!

Пончиков только смерил его презрительном взглядом и вздохнул.

Мы спустились на форум.

— Хорошо-с! — бежал впереди, поправляя очки, Благоуханский. — Сначала сюда-с! По порядку, по порядку-с, чтоб ничего не пропустить! Отлично-с. Это атриум Весты-с. Превосходно-с! А где ж тут должен быть дом весталок? В книжке обозначено: «дом весталок». Ах, направо-с? Превосходно. Дом весталок видели.

Он зачеркнул карандашом в книжке.

— Позвольте! Тут должно быть два дома весталок! Где же другой-то-с? Где же другой-то-с? Ах, налево тоже дом весталок? Благодарю вас. Значит всё. Оба. видели! Теперь дальше-с!

— Весталки! — в изнеможении простонал Пончиков, чуть не падая, прислоняясь к какой-то колонне.

— Ещё неизвестно, какие они из себя-то были, эти весталки! — тоном глубокого рассуждения заметил г. Ситников. — Может, такой бабец… кроме как в весталки-то и идти было не во что… Мордальон!

— Ситников!!! — в отчаяньи воскликнул Пончиков. — Вам никогда не приходила мысль о самоубийстве?

Г. Ситников отвечал спокойно и подумав:

— Нет. А что?

— Жаль.

Он отвернулся.

— Я чувствую, что тут где-то близко «священная дорога»! — в томленьи сказал он.

— Господа, торопитесь! — кричал нам и махал «Бедекером» Благоуханский, — этак мы не успеем всего видеть. «Священная дорога»!

— Я говорил! Я предсказывал! — простонал Пончиков, бросился бежать и вдруг, взбежав на огромные плиты «священной дороги», остановился в какой-то необыкновенно вдохновенной позе.

— Via Sacra!

И он взмахнул руками:

— Пустите меня разбить голову об эти камни!

— Бейте! — спокойно сказал Ситников и, потрогав огромные плиты тросточкой, заметил: — А мостовая у римлян была дрянь!

— Римляне не ездили! — с презрением огрызнулся Пончиков. — Римлян носили в носилках.

— Всё равно, хоть и в носилках, а мостить мостовую следовало добросовестно. Как вымощено?

Пончиков перестал вдруг махать руками. Он лёг на возвышение около «священной дороги».

— Благоуханский, дайте мне помечтать среди этих развалин. Благоуханский, я закрою глаза, а вы идите. Вы идите!

Благоуханский пошёл, на цыпочках перебираясь с камешка на камешек.

— Нет, — с досадой воскликнул Пончиков, — у вас не римская поступь. Ситников! у вас сапоги на двойной подошве?

— Всегда на двойной.

— Идите по «священной дороге». Это более напоминает сандалии. Идите, я буду слушать эту музыку.

И, «запрокинувшись», он заговорил «словно в бреду»:

— Это идёт Тит… Нет, Веспасиан… Воскурить в собственном храме… Его шаги… Иди, иди, Веспасиан!..

— Вот бабец! Это бабец! — закричал вдруг г. Ситников, прекращая «шествие» по «священной дороге».

Пончиков вскочил, весь багровый, весь трясущийся:

— Ситников, вы… вы…

Какое-то страшное, ужасное слово готово было сорваться у него «с уст».

Но Ситников, приставив руку козырьком к глазам, весь был занят рассматриванием какой-то толстой немки, которая с «Бедекером» лазила по камням.

— Вот бабец! Если только, подлая, не в интересном положении, округлость форм поразительна! Бомба! Прямо, бомба! Ногу подняла! Ах, подлая! Глядите, глядите, какая нога!

— Cloaca Maxima, господа! Cloaca Maxima! — радостно воскликнул Благоуханский, вслед за гидом нагибаясь над каким-то отверстием.

— На «священной-то дороге» да клоака? Ловко! —