Истеричка - Соня Дивицкая

он стал внезапно. Однажды старуха вошла в квартиру к соседке. Дверь, как нарочно, оказалась открытой. Сначала старуха услышала голос своего мужа, потом увидела все остальное. Эта картинка показалась старухе уродливой и грязной. Она испугалась, как ребенок, случайно увидевший лишнее. Она не узнала мужа, потому что с ней он был другим. Ей стало в один миг отвратительно и тело, и лицо, и голос капитана. Когда он шагнул к ней, старуха затряслась и закричала во все горло: «Не подходи! Убери руки! Не подходи!»

И когда соседка прибежала извиняться, старуха тоже кричала: «Не подходи! Не приближайся!»

Ей были омерзительны извинения, и лицо соседки казалось свинячьим. Старуха начала визжать как маленькая: «Уходите! Пошли вон от меня! Я буду кричать! Мама!»

Визжать старуха умела, но капитан об этом не знал. Однажды в детстве своими криками старуха разбудила целый военный госпиталь. Это было во время войны, тогда она была ребенком, а мамушка ее работала в госпитале санитаркой, дежурила рядом с тифозными больными.

Маленькая старуха спала на койке в коридоре, ей тоже делали уколы, боялись, что зараза перейдет. После вечернего обхода к ней подошла медсестра со шприцем, старуха проснулась и завизжала как резаный поросенок: «Не подходите! Вон от меня! Мне будет делать уколы только моя мама!» Старуха с трудом выносила чужих людей.

«Мама! Мама!» – вот так же точно она визжала, когда капитан приближался. «Тихо, тихо, – он ей говорил, – испугаешь ребенка». Но старуха визжала и забивалась в угол.

Она не знала, как соединить того мужчину, который целовал ей ручки, с тем, которого она увидела в чужой постели. Поэтому старуха и решила: тот умер, а этот ей не нужен. Старуха была брезгливой, так про нее говорили. Но правда была, как всегда, проще. Старуха боялась чужого мужчину, после соседки капитан стал чужим, поэтому на батистовые простыни и на пуховую перину она больше лечь не смогла.

Капитан ушел, ребенок плакал, старуха плач не слышала. Она взяла тряпку и кинулась мыть полы, ее подглючило, что в комнате воняет грязным потом. Она скоблила ножиком по казенной коричневой краске, а когда отмыла пол, пошла стирать пеленки.

К ней приходили люди в военной форме, друзья капитана. И жены друзей приходили, гладили по плечам, и все убеждали, что мужа нужно простить. Все объясняли обыденность и несерьезность происшествия, рассказывали про соседку, которая сама, и уже давно, и не только с ним… Старуха обрывала. Ей были тошнотворны слова и мысли о том, что случилось. Она никогда не вспоминала об этом. О бывшем муже старуха рассказывала только хорошее и всегда прибавляла в конце: «Умер, муж-то мой. Молодой умер».

Она перестирала, перегладила каждую тряпку в офицерской квартирке, а потом собрала свой деревянный чемодан и положила на дно саквояж с подарками, которые остались от того мужчины, который был приятен.

В кроватке плакал ребенок. Это была девочка месяцев шести. Старуха не хотела к ней приближаться, даже ребенок капитана стал ей противен, и она стояла в раздумье: забирать или оставить.

Дорога к мамушке заняла неделю. Ребенок все время ревел, может быть, от голода, а может быть, оттого, что плакала старуха. Она не могла успокоить младенца и не старалась, только выходила нянчить в тамбур, чтобы не раздражать соседей.

На нижней полке в купе она ложилась кормить. Ребенок брал грудь, и старухе были тошнотворны эти маленькие губы, которые хватали жадно и тянули из нее молоко. Ей было омерзительно это маленькое животное, и своя собственная скотская сущность была старухе противна. И капитан был ей противен. Она кормила его дочь и снова видела уродливую картинку в квартире у соседки. Отвращение было сильнейшим, оно переходило на свое же собственное тело и на ребенка. Молока было мало, девчонка ее измотала, и однажды ночью старуха вынесла орущего ребенка в туалет.

Девчонка надрывалась. Поезд шел лесом, окно было открыто. Тогда старуха и подумала: если выбросить ребенка из окна, от капитана ничего не останется, и отвращение пройдет, и страх пройдет, и больно никому не будет: ни капитану, ни самой старухе, и этому маленькому телу тоже не будет больно, нужно только изловчиться и бросить под колеса, не под откос.

Когда она так подумала, дочка замолчала. Старуха посмотрела в маленькие человеческие глаза, и ей показалось, что ребенок обо всем догадался. Девочка морщилась и смотрела на нее с обидой и с таким сознанием, как будто все понимала и хотела старухе сказать: «Ты что, с ума сошла? Истеричка!»

Старуха уехала. Город, в котором много вкусной рыбки и в военторге есть армянский коньяк, остался в прошлом. Она там больше никогда не появлялась. Муж умер. Ребенка забрала мамушка. А старуха взяла пяльцы, накупила цветных ниток и села вышивать.

Она рисовала по белому батисту сама, своей рукой, узоры из цветов, птиц и зверушек. Старуха вышивала крестом и гладью. Пальцы у нее, тогда молодые и нежные, были исколоты, потому что глаза ничего не видели, слишком уж горько она ревела. Но зверушки на ее вышивках получались веселые. Все они были с кошачьими бровями, все были немножко похожи на старуху. Года за два она собрала целый зоопарк. А потом успокоилась, перестала реветь и покатила в Москву прогульнуться.

Нелегкая занесла ее в мавзолей, такая в те времена была мода. Два часа старуха простояла в очереди, чтобы посмотреть на мумию Ленина. Слава богу, было не жарко. Вся очередь держала благоговение на мордах. Отдельные группы позировали фотографам. Старуха переминалась с ноги на ногу: высоковаты были каблучки.

В этой очереди она увидела соседку с детьми и с мужем. Ту самую соседку.

– Это ты! Здесь?! Как дела? – ей сказали. – Вот ведь как встретились! Надо же!

– У меня все хорошо, – ответила старуха.

– Не думаешь вернуться? Тебя там ждут…

– Нет, – старуха ужалила соседку скорпионским взглядом и наврала: – Я вышла замуж.

– Вон как… – сказал соседкин муж. – Давно?

– Год назад.

– Жалко, – он сказал, – очень жалко. Что-нибудь передать?

– Ничего, – старуха ответила, а потом взяла и ляпнула. – Мне не нужны ни деньги, ни письма. Пусть больше не присылает. У ребенка есть отец. Не нужно нас беспокоить.

Наврала и пошла в мавзолей. А потом дома рассказывала мамушке, какие у Ленина скромные рубашечки. «Штопаные, мамушка, у Ленина штопаные рубашечки. Вот какой был человек».

Мамушка слушала, качала девчонку, но смотрела на старуху недоверчиво, она все знала про саквояжик.

Когда старуха умерла, сумочку достали. Просмотрели и золотишко, которое давно уже вышло из моды, и фотографию мужчины в военной форме. Фото изучили, всплакнули и снова спрятали в конверт. Саквояж оставили. Оставили и вышивки, ценнейший оказался хенд-мейд. И книжки, погрызанные мышами, тоже оставили. А все остальное старухино барахло отнесли на помойку.

В комнате, которую старуха превратила в склад боеприпасов, стояли ящики с армянским коньяком. Некоторым бутылочкам было лет пятьдесят. Старуха его всю жизнь покупала, но никогда не пила. Просто ей нравилось покупать коньяк, как тогда, в прошлом веке у океана в офицерском магазинчике. И мне досталось пару бутылок – за хлопоты.

Мы вместе со старухой выходили из магазина друг за другом. Я подошла к своей машине, а она двинула через дорогу к вокзалу. Я села за руль и тут же услышала скрип тормозов. На переходе старуху сбила машина. Она ее не заметила, слепая была, восемьдесят четыре года.

Я вызывала скорую, оповестила родственников, и мне подарили армянский раритет. Только я его тоже не пью. Я разлюбила коньяк.

Арматура

Кусок железной арматуры валялся на полу в домашней бане. Он остался после стройки, кто-то его положил в угол предбанника и, как это у нас частенько бывает, выбросить арматурину забыл. Каждый раз, спотыкаясь об эту железную палку, Ирина думала: «Чего ж она тут лежит, в дизайн не вписывается. Сейчас выброшу, сегодня обязательно выброшу». Но до железного прута не доходили руки. Так и лежал у плинтуса метр погонный, целый год валялся, а то и больше.

И ничего