Следующий - Борис Сергеевич Пейгин

Дома же происходило то же, что и обычно, – не потаённое, но оттого не менее высокое. Дедушке наскучило возиться со своими бабочками в своём Энергопосёлке, и он, вспомнив лучшие годы, вновь прибыл, чтобы здесь принимать гостей, потому как там принимать их неприлично. На сей раз его аудиенции испросил некий несторианский епископ, волею случая проезжавший через Дементьевск-Тиманский, и они говорили о своём.

– Дело не в евхаристии как таковой, дело в том, что про это думать, – говорил этот чернявый, круглый человечек в странном головном уборе, – искупительная жертва Христа уже произошла, давно, и мы воспоминаем об этом, это в первую очередь символ…

– Я понимаю, и это делает веру как бы обоснованной и лишённой отсылок к каким-то нелепостям.

– Да. И время показало, что мы были правы.

– В том смысле, что англиканство в какой-то степени заимствовало несторианский взгляд на причастие?

– Да. Понимаете, ключевым здесь является вопрос веры. Именно веры, и они поняли это правильно, вообще протестанты, хотя и отпали от апостольского преемства.

Чтобы лучше слышать, Фил даже вышел из своей комнаты и стал в дверях – через коридор всё доносилось отлично. Там же, в дверях, к нему присоединился Павел III и слушал ничуть не менее внимательно.

– А как же тогда проблема фатализма?

– Если путь человека – это отрезок, Бог всеведущ. Он знает и начальную точку, и конечную, – и не так важно, в общем, как этот путь пройти…

– На костёр этого еретика, – шепнул, задыхаясь от гнева, понтифик, и Фил чувствовал, как жёсткая борода щекочет его плечо.

– Боюсь, ваше святейшество, это уже никому не по силам.

А в гостиной ещё говорили и кончили, кажется, тем, что дедушка изрек – безо всякой, впрочем, обречённости в голосе:

– Именно поэтому англосаксы и лучше нас, что исключают из своей веры всякие чудеса и прочие сказки, как и подобает взрослым людям. Если Бог когда и говорил с евреями, то теперь – исключительно с этими товарищами, и землю, видимо, тоже заповедовал им…

Я не был англосаксом никаким боком, и всё это было, конечно, грустно, но услышанное навело меня на мысль совершенно иного рода. Дома на эту карту он наложил её привычные маршруты, для простоты обозначив их прямыми от одной точки до другой. Вот её дом, на углу Дровяной. Вот школа на Пороховой – это параллельная улица. Основная, самая жирная линия. Вот библиотека – к северу, на Михайловской. Вот музыкалка – к югу, на Варфоломеевской. Рисунок линий похож на птицу с раскинутыми крыльями. И тогда Фил сделал важное открытие – допустим, длина каждой из этих двух линий, до библиотеки и до музыкалки (они почти одинаковы), будет y, а длина главной линии – x. Тогда получалось, что:

y = x√2.

Всё это выглядело вовсе не случайным: это именно корень из двух, число, точное значение которого никому не известно. Это был именно замысел Бога: он идеально правильный и ровный, но стоит копнуть чуть глубже, как он являет всю свою непостижимость. Эту свою гипотезу Фил решил проверить и провёл ещё одну линию, от её дома к дому художника Нагорнова, куда она иногда ходила и куда Фил иногда шёл за ней. Эта линия (например, z) была длиннее, но если соотнести её с х, выходило ничуть не менее невычисляемо:

z = x√37.

Семнадцать – как известно, число простое, ни на какие числа без остатка не делится, и вот, поняв всё это вполне, Фил испугался по-настоящему. Потому что одно дело – предполагать наличие Бога в вещах, другое – узреть по-настоящему. Эта мысль долго не давала ему покоя, заставляла ёрзать на стуле и по ночам в кровати крутиться колесом. Нельзя трогать принадлежное Богу, это понятно, непонятно другое – как, как, как, черт возьми, перестать видеть её и думать о ней? Будто катился по ледяной горке, без тормозов по наклонной дороге, без парашюта с облачной высоты – всё быстрее, и быстрее, и остановиться было нельзя, и остановиться только тогда, когда расшибёшься в лепёшку.

Но как всё-таки выходило красиво – Фил держал в руках эту карту и из рук её не выпускал, нанося по временам новые линии её маршрутов; вот, между этими точками точно узнавался равносторонний треугольник, эти – выстраивались в логарифмическую спираль, ну и так далее. Ясно было только, что замысел этот идеален и сложен, и всего Филова ума хватало лишь на то, чтобы постичь, насколько это непостижимо. С этой картой ходил я всегда – носил её в портфеле, в кармане ли куртки, если шёл не в школу. Раз – где-то в июне года какого, не ведаю, числа – не помню, она, эта карта, попалась Ардатову на глаза.

– Это что?

– Карта города.

– А это что за линии?

Фил рассказал ему – про маршруты, про корни из двух и из тридцати семи, про логарифмическую спираль. Ардатов поморщил лоб:

– Мы логарифмы не проходили ещё…

– Мы тоже. Их в десятом классе вообще-то проходят.

– Тогда откуда ты про них знаешь?

– Да какая разница! Я тебе вообще не про то!

– Погоди. А как ты это-то всё узнал, ну, как она ходит, типа…

– Я подумал, что здесь что-то не так, и с тех пор за ней наблюдаю. Это феномен! Ты в «Сапёра» играл?

– Ну.

– Ну вот представь, что играешь на самом сложном уровне и выигрываешь.

– Ну я выигрывал. И дальше что?

– А с закрытыми глазами?

Ардатов, стоявший до того совсем рядом, туловищем наклонился и повернул к Филу голову – как бы со стороны на него смотря:

– По-моему, у тебя крыша поехала.

Фил на это только ответил обреченно:

– Поедет тут…

Конечно, Ардатов был дурак, и ему было не понять – не стоило и пытаться. Фил ходил за нею, но не мог ни понять, ни постичь того, как ей удаётся быть настолько лучше, и смотрел на неё, и не мог постичь, отчего же не может не смотреть, тем более что ему ставили это на вид. Фил, конечно, не знал всего – не знал, например, нотной грамоты, а она, конечно, владела этим языком, и наверняка как