Следующий - Борис Сергеевич Пейгин

Фил ещё долго думал над его словами – что же этот святейший политикан имел в виду. Бить в ответ или всё-таки нет? Был день другой, и когда я споткнулся и упал…

…подошёл Кухмистров – вот нога, другая, он высок, гора Мак-Кинли, на ноги, встать, не успеваю – хвать за ворот, тащит, пол, холодный, гладкий, тащит:

– Пусти, пусти, блядь!

– О, смотрите, у нас Филом пол моют!

– Га-га-га! – Они – кто они? – Гоготали, гуси, хлопали, крыльями, руками, тащил, Кухмистров тащил меня по полу. Холодный пол, гладкий, тащил, скользят встать, встать, скользят, скользят ноги. Они большие, они, большие…

– Пусти, уёбок!!! УБЬЮЮ!!!

Вою, вой, тащит, тащит, они большие, как горы, – она проходила мимо. Смотрела, так внимательно, глаз не отводя, как тащат меня, слышала, как я кричу, как если бы я говорил с тобой, так внимательно не смотрела ты.

И тогда Фил всё понял. Я ударю в ответ, я ударю, я ударю. И вот почему: если ты смотришь, как меня мучают, то посмотришь, как мучаю я, и враги мои падут.

Я ударю в ответ или ударю первым – только бы отскоблить эту пыль со свитера. Я ударю, и ты будешь смотреть, и я ударю, чтобы ты смотрела.

Не мечтай о случае, чтобы тебе не выпал случай. И дома я поджимал подбородок, стоя перед зеркалом, делая грозное лицо. Но мама проходила мимо:

– Не паясничай.

Но мама проходила мимо:

– Почему у тебя губа разбита?

И я ответил без чести, но честно:

– Подрался.

– С кем?

– А, было…

– В смысле, в школе?

– Да.

– Ты что, в фазанке у нас учишься? Я что-то не помню, чтобы в третьей школе дети дрались. Почему ты полез в драку?

– Я не полез, я ответил. Они меня оскорбляли.

– Ну ясно всё с тобой. Три дня никаких прогулок.

Хоть не неделя – можно было выдохнуть. Но до лжно было узнать:

– Если я не начинал – почему ты наказываешь меня?

– Потому что губа разбита у тебя.

А, губа разбита… да, разбита: вот как. Не мечтай о случае, дабы он тебе не выпал, потому что выпадет непременно по тыкве.

Глава VI

…а из полуоткрытого рюкзака выглядывала чёртова книжка, сияя с обложки готическим шрифтом, что гитлеровская директива.

– …и всё-таки я рада, что у меня под руководством такой замечательный, дружный класс, и все наши дети, ну, может, за очень редкими исключениями, воспитанные, вежливые, я не вижу здесь драк, не слышу матерной брани площадной, конечно, – Раиса Алексеевна говорила это «конечно» так, словно оно точно имело конец, – сейчас с дисциплиной не так хорошо, как было лет двадцать назад, потому что и время сейчас такое, и читать дети стали меньше, и в компьютеры играют, там много насилия, просто море насилия, там убийства… – Её опять понесло, но это хорошо ещё, что она не играла в какой-нибудь Doom Troopers и вообще не видела, что это такое – её бы инфаркт хватил, столько-то кровищи… там, в первом уровне, довольно весело: надо отстреливать каких-то ублюдков, которые вылазят из воды, и преодолевать реку по их всплывшим трупам. Эх…

– Вот Филипп, ты о чём замечтался? – О кровище, само собой, потому что каждый первый убитый есть Кухмистров, а Мазурова – каждый второй, да что уж там. – Подводя итоги четверти, я должна отметить, что есть динамика. Девочки, конечно, в среднем справляются по-прежнему лучше, но девочки у нас всегда учатся лучше, ну а мальчики… ну мальчики к институту иногда нагоняют…

Фил даже не помнил – и никогда не смог вспомнить после – что там случилось после. Она, конечно, закончила четверть круглой отличницей, а вот сколько четвёрок было у него – одна, две – как обычно, не вспомнить. Мазурова выплюнулась из этой толчеи, которая у гардероба, что шумит на своём тарабарском, но, в сущности, только одно зубодробительное слово – Мазурова вышла и наносила ему тяжкие оскорбления:

– …вишь, Филя, даже Райка сказала, что девчонки умнее! Понял? – То ли глазом дёрнула, то ли подмигнула, Кухмистров со товарищи тут как тут – за её плечом. Она наносила тяжкие оскорбления, но это было уже слишком даже для неё.

Ударю я? Ударю? Да нет же – грузности не хватает. Надо же быть осторожным – чтобы не услышали… Поторапливайся… Нет, здесь я главный, я командую… В атаку, нет, нет, в атаку, в ат, в ат, в атаку…

– В атаку…

– Чего ты там бормочешь?..

– В атаку, В АТАКУ ВПЕРЁЁД!! – Ударил, ударил, мышцу, в плечо, свело, больно, ударил, Кухмистров, я, на полу, на полу – схватили меня, понесли меня, выкинули за дверь, за борт, на свежий снег.

Больно – я зачерпнул снега, умыл красное, мокрое лицо. Хоть бы кровь – но крови нет, у меня нет крови, кровь есть у людей, а я не человек даже, ничто и никто, червь линнеевский, и крови у меня нет, и я ничего не докажу. Их было четверо, я был один – жалкие отговорки, так говорят лентяи и трусы. Надо быть стойче и крепче, так что так мне было и надо.

Я шёл обратно к дверям и сплевывал. Мало драться. Мало. Точнее, мало ТАК драться. Я пробовал применить насилие, но неправильно применил насилие… Насилие должно быть непредсказуемым, неадекватным, н… и каким же ещё? Это должно быть на «Н» – для звучности. Толпа у гардероба рассосалась – Фил искал портфель и нашёл на удивление легко, под первой же лавкой, но какое слово – на «Н»? Только тогда почуял, что солоно саднит губа, – потрогал, да, опухла. Может, хоть это зачтётся. Я смотрел на тех, кто проходил мимо, но тебя не было. И в школе не было. И куртки твоей не было в гардеробе. И ты меня не видела. Нет, определенно не видела – меня били, и я был занят, но я бы тебя увидел, но не увидел.

Итак, а время шло, и Фил перепробовал все – вот решительно все способы добиться своего, но не добился своего. Она не становилась ближе, а по временам