Бык - Олег Владимирович Кашин

А что это было на самом деле — одному Богу известно. Кто надо, тот и так все знал и об особенностях интимной жизни иерарха, и о конкретных ее обстоятельствах. Да на того келейника только посмотришь, и сразу ясно, кто он и зачем. Патриарх был в курсе, относился с пониманием, да и в самом деле — Самсоний, в миру Андрей, не из церковной семьи, не из церковной среды, богема, старая московская интеллигенция, академические дома на Юго-западе, дед член ЦК, отец известный композитор, сам юноша тоже музыку писал и консерваторию закончил, и да, в тех самых стенах, которые помнят Чайковского — ну вы понимаете, там каждый второй такой. Но интриги, интриги, и вот уже плачущий келейник раздает интервью иноагентской прессе, а те и рады — треснули, получается, скрепы, вот какие там на самом деле нравы. Вызвали к патриарху, тот руками развел — прости, мол, но дальше уже никак. Наложили епитимию, но в служении не запретили, и когда в стране все затрещало, и вслед за парадом независимостей поместный собор вынес свое то самое решение об ослаблении церковной централизации, а олимпийский чемпион был уже в Спасске, ждал выборов, на которых у него, в общем, и не было конкурентов — тогда и созвонились, встретились, и дальше уже процедурный вопрос, спасское духовенство было только радо встретить нового пастыря — знаменитого, со связями, с возможностями, ну а что до приватной его жизни, то как говорится, погоди, еще ничего не доказано, тем более что сам он еще по дороге дал откровенное интервью, в котором гораздо более существенным было признание в работе на лубянскую контору, и владыка это так хитро подал, что и скандал с келейником можно было теперь счесть последним отчаянным жестом чекистов, недовольных тем, что завербованный ими иерарх остался верен Богу, а не им, в чем так же откровенно в том интервью и признался. А если именно про нравы говорить — вообще-то в Китежской республике закон предусматривает любые формы брака, народ тут прогрессивный, без косности, в интимную жизнь к чужим не лезут и своих привычек не навязывают. Четвертый год служит Самсоний епископом Спасским и Китежским, и даже в анонимном телеграме ноль гадостей про него.

— Так какой у тебя грех, Паша? — с любопытством посмотрел на президента. Тот потер переносицу.

— Гаврилов мой, министр культуры, ты же слышал, что он пропадал, похищение.

— Да, дорогой мой, узбеки, страшные люди, — епископ сделал грустное лицо, а президент удивился:

— И про узбеков знаешь, откуда?

— Земля слухами полнится, дорогой мой, слухами. Картину, значит, отдал, а подменили фальшивкой?

— Все верно, — президент еще сильнее удивился осведомленности гостя, но сам же мысленно махнул рукой — Бог же все видит, ну и чего тут скрывать. — Узбеки хотели подлинник, дали взамен копию, Гаврилов отдал им картину, они его отпустили, — сделал паузу. — Но! Он не знал, и узбеки не знали, что та картина, которую он им отдал, она тоже не подлинник. Я ее пару лет назад продал кое-кому, а в музее повесили копию.

— Погоди, не так быстро. У него же жена директор музея, ты с ней тогда, что ли, картину менял, она знает?

— Нет, не с ней. Тут мне твои коллеги, — легкий скользящий жест двумя пальцами по плечу, погладил невидимый погон. — конечно, помогли, без шума и пыли, ночью. С ними пришлось поделиться, но они люди надежные, сам знаешь.

Епископ кивнул.

— И узбеки ничего не заподозрили.

— Ничего. Ну то есть если парня выпустили, значит, они всем довольны.

— Пока довольны, они ведь тоже не дураки, проверят, наверное. Рынок искусства, я тебе скажу, это река с пираньями, там доверия вообще никакого никому нет. И погоди, ты же не сказал, кому продал? Не бойся, тайна исповеди.

— Да я не то чтобы боюсь, просто сам хотел бы забыть, — президент виновато улыбнулся. — Потом, может быть, соберусь с духом и назову, а так — ну, серьезный человек, из бывших федералов, я ему кое-чем обязан, даже безотносительно денег. За границей давно, уехал сразу после похорон Путина, вышел в кэш. Но искусство ценит, — еще одна виноватая улыбка.

— Ну хорошо, — епископ обтер бороду тыльной стороной ладони. — Тебе-то, я правильно понимаю, кроме Бога бояться некого? А Гаврилову твоему да, не повезло. Убьют они его, тут и к бабке не ходи.

— Тоже думаю, что убьют. Это и будет мой грех.

— Да брось. Не убьют его — убьют тебя. Шестая заповедь очень гибкая на самом деле. Иногда, чтобы кого-то не убить, надо кого-то и убить, понимаешь?

Президент понял, что это что-то очень циничное и не вполне христианское, но кивнул — владыке виднее.

— Вот пусть его и убивают, и за тобой греха нет.

Помолчали. Наконец президент сформулировал:

— Ты со мной как к с разбойником. Но я не обижаюсь — на Руси-то разбойников всегда любили, не худший вариант, — ответом стали удивленные глаза епископа:

— Скажешь тоже. Уж поверь, разбойников я в жизни насмотрелся, и в погонах, и без оных. Ты на них не похож, да ну что ты — ты же спортсмен. У нас часто путают спортсменов и разбойников, но природа у вас разная, разное целеполагание. Спортсмен, даже когда убивать идет, думает о победе. А разбойник ни о чем не думает, у него душа черная. А я-то твою душу давно рассмотрел — она, ну, пусть не белая. Золотая, может? (и сам подумал — что я несу, что я несу, фарисей).

Помолчал, потом добавил:

— А быка ты правильно сплавил, ты же понимаешь, что это художник сатану нарисовал? А сатана лучше фальшивый, чем настоящий, — и засмеялся.

Только сейчас президент вспомнил о бутылках и фруктах, сделал приглашающий жест рукой, сам налил обоим, выпили, заговорили уже о другом, про Гаврилова больше сказать нечего.

Глава 40

В Париже ночевать не планировали, но на пересадке в Кенигсберге парижский рейс обидно задержали, прилетели поздно, и ехать в ночь не хотелось даже Гаврилову. Остановились