Плутон меняет знак - Елена Козлова

– Андрей, время нашей сессии ограниченно.

– Я книжку хочу издать. Ах, книги же теперь писать нельзя. Но я все равно напишу. Опишу там свои похождения. Про отца тоже можно. Первого января тысяча девятьсот семьдесят девятого года отец отправился в Камбоджу…

– Андрей, ты опять улетаешь.

– Нет, ты послушай. Еще раньше, в тысяча девятьсот семьдесят пятом, Пол Пот и движение красных кхмеров захватили там власть. Переименовали Камбоджу в Демократическую Кампучию и устроили жесточайший террор. Страна, представляешь, превратилась в огромную трудовую коммуну, в которой истреблялись все образованные граждане…

– Андрей, стоп. Какое сегодня число?

– Двенадцатое ноября.

– Какие звуки ты сейчас слышишь?

– Часы тикают. Вот по коридору кто-то прошел. Шаркает. Это Антоха со своим подселенцем. Ты дышишь. Живот урчит. В голове гул. Вот и все, пожалуй.

– Что ты можешь сделать сегодня для дочери?

– Нарисовать открытку.

– Вот иди и рисуй открытку. Бумагу и фломастеры сейчас дам.

Стасик снабдила Андрея художественными инструментами, и он отправился в свою палату, чувствуя себя пятилетним ребенком. Проходя мимо детокса, он услышал, как внутри кто-то воет. Новенького привезли. Андрей пожалел, что не может, как Влад, выключить уши.

⁂

Вечером, когда пациенты улеглись в разномастное белье своих коек и новопровозглашенный хозяин дома сексоголик Егор Д. сделал вечерний обход, пометив в своей тетрадке, что кухню на ночь убрали плохо, а значит, ответственным надо бы вкатить гербов, Андрей включил ночник и принялся за открытку для Вари. Рисование – единственное, что давалось ему плохо. Даже безобразно, потому что Андрей из-за особенности работы мозга и психики мог изобразить разве что человечка с ручками-палочками. Да и что нарисовать? В голову приходили только цветы. Но цветы – это так банально.

– Цветы – это банально, да? – спросил он у накрывшегося одеялом танатозависимого художника Сергея Ш.

– Это пошло, – ответил художник.

– Тогда что нарисовать? Я и рисовать не умею. Может, ты?

– Мне запретили рисовать, пока я тут. В реабилитации от зависимости первое правило – оградить человека от предмета зависимости. Нельзя мне.

– Это же просто открытка…

Художник вылез из-под одеяла и запустил руку в густые волосы. Несколько секунд он провел в оцепенении, решая, стоит ли ему прикасаться к запрещенке, а затем прытким зверьком метнулся к Андрею, выхватил у него из рук лист формата А4 и фломастеры и вновь забрался с ногами на нижнюю полку кровати: на верхней беззастенчиво и громко дрых отключивший ухо Влад.

– Только трупы не рисуй, день рождения все же, – попросил Андрей.

– Давай, знаешь, я ей правда цветы нарисую. Я, когда тут оказался, вспомнил, что там за забором цветы были. Летом, конечно, но не важно. Я никогда на них внимания не обращал, путаются под ногами, ничего особенного. Посмеивался, если видел, что кто-то в ленте розы выложил или бархотки дачные. Вот, думал, идиоты, ничего умнее цветов сфоткать не могут… Я живые нарисую, не в вазе. В поле. Огромное поле с цветами. Маками.

– Маки не надо.

– Почему?

– Скажут, что я на тяге.

– Тогда полевыми. Она вообще какие цветы у тебя любит?

– Не знаю, – признался Андрей. – Я вообще про Варю мало знаю. Просрал я ее.

– Ладно, что пойдет, то и нарисую.

Художник устроился поудобнее и углубился в творчество. Он чертил фломастером, бросал один, хватался за другой, шмыгал носом и вытирал его свободной рукой. Андрей совершенно четко увидел, как он выпал в другое измерение и стал похож на черта. Ноги и руки темно-серые, с плотным покровом короткой шести, как лапы дога. Дожьи ноги. Фломастеры. Синий, красный, желтый, зеленый, черный, коричневый. Коричневый, черный, зеленый, желтый, красный, синий.

– Красный, синий, – повторил Андрей.

– Чего?

– Фиксирую момент. Мы торчим в ребе. Ты рисуешь открытку для моей дочери. Цветуечки. Здесь и сейчас. Бред. А у тебя ребенок еще будет.

– Ой, давай без херни своей, не беси меня.

– Ты домой и хочешь, и не хочешь.

– В смысле?

– Ну, тут паршиво, но там могут в армию забрать. Или просто убить. Боишься. И, кажется, ты Веру Б. знаешь. И она тебя. И тебя не Сергей зовут.

– А как же? – насторожился художник.

– А вы почему не спите? – В дверях показалась белая голова консультанта Вовы.

Художник резким движением накрыл свой недорисованный пейзаж одеялом, но это только возбудило Вовино любопытство. Он подошел к кровати, рванул одеяло на себя, фломастеры с грохотом рассыпались по дешевому ламинату. Черный, красный, синий. Зеленый закатился под кровать.

– Сидите, значит, тут в ночи. – Вовины руки добрались и до открытки. – Цветочки рисуете. Искусством занимаетесь. Голубки. Пидоры гнойные!

– Это открытка для дочки, – объяснил Андрей.

– Тебе же запрещено рисовать, ты, придурок! – Он навис над художником. Кровь прилила к Вовиному лицу, отчего оно стало совсем багровым.

– Это я ему дал, помочь попросил. Я рисовать не умею.

– Ты понимаешь, что ты вообще сейчас сделал? Ты ему запрещенку дал! Это все равно что я тебе сейчас наркоты твоей притащу!

– Это разные вещи, – не соглашался Андрей.

– Нет, это одно и то же. Андрей, это серьезное нарушение. Это ЧП. Вы оба понесете наказание. Завтра утром я доложу об этом безобразии руководству. Вам пиздец, интеллигенты, блядь.

Вова собрал с пола фломастеры, педантично сложил вчетверо листок с набросками цветочного поля, которое так и не стало поздравительной открыткой для Вари, и с оскорбленным видом вышел из палаты. Зеленый фломастер, незамеченный под кроватью, облегченно выдохнул и прикрылся шматком пыли.

⁂

В десять утра следующего дня на общем собрании ночной консультант Вова эмоционально рассказал, что пациент Андрей К. был застукан ночью с Сергеем Ш. за рисованием цветов, притом что Сергею Ш. брать в руки карандаши и фломастеры категорически запрещено. И застукал он их в одной кровати, чуть ли не в обнимку, и это, согласитесь, коллеги, довольно странно и наводит на определенные мысли.

Алексей, поржав, приказал запретить нарушителям общаться и расселить их по разным палатам. Содомии еще в клинике не хватало.

– Нет, расселить мало, – передумал он. – Художника в детокс на неделю. С журналистом не знаю что делать. Пасквиль еще напишет… Или мамаше нажалуется. Давайте знаете что… лишим его оленя!

– У дочки Андрея сегодня день рождения. Я предложила открытку для нее нарисовать. Они, наверное, ее и рисовали, – вступилась за реабилитантов Стасик.

– Ну, значит, не будет открытки. Настя, ты забываешь, с кем имеешь дело. Он нарк. Хитрый и изворотливый. Они по-другому не понимают. Нужны жесткие меры.

– К нему сегодня жена приедет, – вспомнил Вова. – Через нее поздравит. Разрешим один звонок.

Андрей узнал об этом от Стасика после завтрака. И что оленя ему запретили, и с Варей он не встретится, учитывая ночное происшествие. Впрочем, может быть, оно и к лучшему – папашка только после психоза, без подарка, наркоман и алкоголик, кому такой нужен. Никому.

– Зато к тебе жена приедет, – обнадежила Стасик. – У вас будет семейная сессия. После сессии сможешь дочке позвонить, поздравить.

– Она же не хотела со мной общаться. И вдруг приедет…

– Ну, наверное, это хорошо.

– Ладно. А можно я Варе стихотворение по телефону прочитаю? Свое.

– Можно. Но только не очень длинное – звонок пять минут.

В три приехала супруга Андрея Алена. Андрей встретил ее настороженно: мысль о происках американской разведки его не отпускала. Как же он сразу этого не понял, он, который все знает. Ведь столько было фактов, указывающих на то, что супруга появилась в его жизни не просто так. Знакомство в психушке. Ощущение, будто она знает про Андрея все. Машины с разными номерами, но одни и те же, которые вечно ездили за ним по пятам. Ясно, чьи машины. И главное – разве стал бы нормальный человек годами терпеть пьянство и наркоманию Андрея, его запои, приходы, психозы и приступы шизофренического бреда. Бред выражался в том, что резидент надумывал баллотироваться в президенты России. Нет, ни один вменяемый человек на такое не подпишется. Только американская шпионка.

– Привет, Андрюш, – устало поздоровалась Алена.

Андрей заметил, что на ней была новая шуба в пол.

– Откуда шуба?

– Купила, – отрезала Алена.