Плутон меняет знак - Елена Козлова

– Меня уволили в прошлом году. Из-за этого дела. – Андрей щелкнул себя пальцами по горлу и по руке. – Я рассказываю для анамнеза. Вам же нужен мой анамнез? А помните, двадцать седьмого февраля пятнадцатого года убили Немцова? Я имею к этому отношение. Я…

– Андрей, я хочу сразу предупредить, что мне не надо рассказывать о якобы совершенных вами преступлениях.

– Это почему? Разве вы не должны знать про меня все? К тому же у нас вроде анонимный разговор.

– Рассказывая о своем криминальном прошлом, вы делаете меня соучастницей преступлений.

– И про гостайны нельзя рассказывать? – расстроился резидент.

– Умоляю, не надо.

– Что ж, придется унести их с собой в могилу.

– Андрей, как вы себя чувствуете сейчас?

– Как дурак. Сижу тут в трениках и грязной футболке и несу фигню. Я примерно так же с женой познакомился. Лежал в психушке, а она там медсестрой работала. И как-то закрутилось. Но диплома о медицинском образовании я у нее никогда не видел. Вы понимаете, к чему я?

– Да, вы уже говорили: жену к вам подослала американская разведка.

– Именно, – подтвердил Андрей.

– Это ваши мысли. Что вы чувствуете?

– Любовь.

– Любовь?

– Я всегда чувствую любовь. В поле пульсирует любовь. И внутри каждого из нас тоже. Вы что, не чувствуете ее? Вы же чувствуете. Когда заходите в арку.

Психолог, которую близкие называли Стасик, с тревогой посмотрела в окно. Она явно была обескуражена.

– Хотите, еще про вас расскажу? – Андрей закрыл глаза, сомкнул пальцы и приложил их ко лбу. – Анастасия. Отца зовут Юрий. Родилась в Москве. Осенью. Листья уже лежали. В детстве вы с бабушкой ходили в парк «Сокольники». У бабушки там работала подруга – она включала и выключала аттракцион «Ромашка». Бабушка уединялась с подругой в ее будке – поболтать и выпить настоечки. Немного, пару рюмочек. А вас сажали на аттракцион, и вы крутились на нем десятки раз, пока бабушка не вспоминала, что уже поздно и пора домой. С тех пор вы не катаетесь на аттракционах. И ромашки не любите.

– Хватит. – Психолог выглядела так, будто ее только что сняли с «Ромашки».

– Вам плохо?

– Да.

– Простите. Еще вы дедушку очень любили. Считали его своим подарком. Он родился тридцать первого декабря, под Новый год. Все хорошее, что в вас есть, – от него. По крайней мере, вы так думаете. Дедушка откладывал мелочь с каждой пенсии, чтобы сводить вас с сестрой в «Макдоналдс». Еще пешком прошел от ГУМа до Таганки – велик нес, стоял за ним в очереди до глубокой ночи. Дедушка называл вас «мой хвостик», потому что в детстве вы таскались за ним по пятам. Научил мультики рисовать. Лес из шишек смастерил. А однажды вы так заигрались, что у дедушки молоко сбежало, и его ругали. Он детей любил и сам был немного ребенком. В день, когда дедушка умер, вы были в отъезде. Вам приснился сон, будто вы едете в метро и в вагон заходит он. Вы сразу все поняли, во сне. Спросили: ты умер? Он ответил, что да. Утром вы бросились звонить домой. Вам говорили, что все в порядке. Вы вернулись, и первое, что увидели, – его портрет, а рядом – гвоздики. И рюмка водки, накрытая куском черного хлеба. Дедушка вас берег. Вы не видели его мертвым, потому что он был самой жизнью. Вы сильно тосковали. И дедушка вам снова приснился. Сказал – через десять лет у тебя родится сын. Это буду я. Так и случилось. Дедушка умел любить по-настоящему, нежно и безусловно, как умеете любить вы. Как и стоит любить. Только вы забыли об этом. Все так?

– Так…

– А сейчас, – приободрился Андрей К., и пятно на радужке его правого глаза еще больше потемнело, – вы живете с бывшим мужем, сыном и призраком своей матери в огромном доме. Дом такой, на ракету похож. В окнах вся Москва как на ладони. И верите в астропрогнозы, которые по телевизору транслируют. Зря вы в них верите, эти прогнозы рандомно штампует искусственный интеллект, а ведущие по суфлеру зачитывают. К тому же в астрологии не учтен один знак – Змееносец. Если бы его не выкинули, все прогнозы бы сдвинулись…

– Они меня успокаивают.

– Что вас тревожит?

– Андрей, напоминаю, что психолог здесь я, – спохватилась Стасик.

– Вы хотели спросить, закрывается ли у меня когда-нибудь рот, но не стали, боясь показаться грубой. Так вот, рот у меня почти никогда не закрывается, потому что я всегда пребываю в состоянии мании, понимаете.

– Понимаю, вас всегда прет.

– Да. Поэтому я, конечно, людей очень утомляю. Но вы мне можете просто сказать: «Андрей, ты заебал», и я пойму.

– Андрей, время нашей консультации подошло к концу.

– Понял. Я заебал.

– Как вы сейчас?

– Мне кажется, я сумел произвести на вас впечатление.

– Да уж, – усмехнулась психолог, резко встала, подошла к столу и стала засовывать сигаретку в айкос.

Андрей откинулся на диван, довольный произведенным эффектом.

– Ну как ты, ссыкун? – Дверь в консультантскую бесцеремонно открылась, и в дверном проеме нарисовался Вова.

– Почему ссыкун? – спросил Андрей.

– Так ты в детоксе обоссался.

Андрей почувствовал себя уязвленным. Выходит, он все же обмочился, да, он сейчас припоминает, что проснулся в мокрых трениках. Выходит, все об этом знают. И психолог эта теперь знает. Черт, а он ей про работу в разведке, уникальность, про фотографическую память. И обоссался. Точно, альбинос еще ржал и белье менять заставил. Вова включил чайник и плюхнулся на свободный диван, широко раздвинув длинные ноги.

– Я тоже однажды описалась. В парке «Сокольники». На аттракционе «Ромашка», – сказала Стасик, взяла сумку, выудила из шкафа пальто, помахала Андрею рукой и нежно закрыла за собой дверь.

⁂

Утро следующего дня началось для Андрея со странного мероприятия: пациентов собрали в холле на первом этаже и раздали им «ответственности». Оказалось, что это обязанности по дому, которые распределялись между реабилитантами в зависимости от их поведения и срока пребывания. Новенькие и провинившиеся драили туалеты и лестницу, стабильные готовили на кухне, дедам разрешалось кормить оленя. Самому примерному узнику присваивался титул «хозяин дома».

Андрею рассказал об этом парень, который представился алкоголиком Владом. Так и сказал: «Я Влад, я – алкоголик». В его бритую с боков голову был вживлен кохлеарный имплант. Имплант часто барахлил, то создавая треск в ушах, то вызывая приступы сильной головной боли, отчего на лице Влада лежала тень страдания.

– Я не всегда был глухим, – признался Влад, потрогав свое искусственное ухо. – Однажды набухался, сел на мотик и в аварию попал. Три недели в коме. Оглох от препаратов, которые в реанимации кололи.

Самым парадоксальным в истории Влада было то, что раньше, до запрета искусства, он писал музыку к фильмам, да и просто для себя. Он и с механическим ухом продолжил было это делать, но государство ввело музыкальную монополию: для кино и любой озвучки можно было теперь использовать только произведения композитора Пахмутовой или, как вариант, фольклорные массивы. То, что писал Влад, совсем в эти рамки не укладывалось.

– Но знаешь, искусственное ухо – это моя самая большая удача, – шепнул Влад Андрею, пока реабилитанты спорили с консультантом Вовой, кто из них больше достоин перейти от главного по тарелкам к должности хозяина дома.

– Когда я не хочу ничего слышать, я его просто выключаю. – Влад нажал на крошечную кнопочку на импланте и блаженно закрыл глаза.

– Всем бы так, – вздохнул Андрей.

Между тем очередь дошла до ответственности за оленя. Уход за ним считался даже не обязанностью, а наградой: питомец жил в вольере за домом. На улице пациенты почти не бывали, и любая возможность вдохнуть свежего воздуха воспринималась как благословение.

– А оленя теперь будет кормить Андрей К., – сообщил Вова.

– Это почему? – возмутились реабилитанты.

– А он у нас при-ви-ле-ги-ро-ванный, – отчеканил Вова и неприятно улыбнулся. – Особенный. Сказали, руки ему не давать марать об сортиры.

Андрей почувствовал, что только что нажил себе тридцать пять врагов.

– Если надо, я могу и туалеты, – неуверенно предложил он.

– Будешь плохо себя вести, отправишься на туалеты. А пока – олень. Влад тебе все про него расскажет, покажет, как вольер открывать, где сено его. Да, Влад?

Влад не слышал – его