Вечный странник, или Падение Константинополя - Льюис Уоллес

^{Глаза закатились, руки взметнулись вверх, разверстые пальцы одеревенели…}

Некоторым людям опасность придает быстроту мысли. Протолкавшись через толпу, граф дерзко встал перед янычарами и крикнул, предупреждая нацеленные на него удары:

— Прекратите, безумцы! Или вы не видите, что я один из вас, эмир Мирза? Прекратите, говорю, и дайте мне дорогу. Мне нужно передать послание падишаху!

Он говорил по-турецки, а поскольку когда-то в казармах его боготворили — он искуснее всех обращался с мечом и вызывал столько же любви, сколько и зависти, — его узнали и тут же расступились, дав ему пройти.

Сквозь пролом, которым воспользовался Джустиниани, граф вырвался из страшного ущелья и, обнаружив берберов и своего коня на прежнем месте, во весь опор поскакал к резиденции княжны Ирины.

В этой битве из христиан не выжил никто. Грек, генуэзец и итальянец полегли в одной страшной куче с ордынниками и мусульманскими воинами вокруг своего императора. Отдав жизнь, они остались верны своему кличу: «За Христа и Святую Церковь!» Давайте верить, что их ждет достойное воздаяние.

Примерно через час после того, как пал последний из них, — в узком проходе не осталось ни одной живой души, ибо победители ушли вперед в поисках поживы, — индийский князь поднялся и стряхнул облепившие его тела. Стоя на коленях, он обвел взглядом мертвых, потом окрестности, потом поднял глаза к небу. Потер руки — убедился, что цел; ему не полностью верилось — не в то, что он жив, а в то, что он — прежний. Он даже задавался вопросом: кто я такой? А вопрос этот был связан с незнакомыми ощущениями, которые он испытывал. Что струилось по его жилам? Вино? Эликсир? Некий новый состав, сокрытый доселе в закромах природы, а ныне явленный ему? Бремя лет исчезло. Во всем теле — костях, членах, сочленениях, мускулах — он вновь различал дивные порывы юности; что же до его разума — он вздрогнул, — те мысли, что обуревали его ранее, начали возвращаться — и память тоже! Она нахлынула, вернулась в покинутые чертоги, подобно волне — ведь и ей, гонимой сильным ветром, случается отхлынуть от знакомого берега. Князь увидел, хотя поначалу и несколько смутно, те события, которые навсегда остались мысами и высокими вершинами, выступающими над линией его долгого бытия. А потом — ЭТОТ ДЕНЬ и ЭТО СОБЫТИЕ! С какой отчетливостью они ему предстали! Это они, точно они — перед взором встала толпа, восходящая на Голгофу, и Жертва, покачивающаяся под бременем Креста; услышал вопрос трибуна: «Эй, это ли путь на Лобное место?» Услышал собственный ответ: «Я провожу вас» — и он плюнул на изнемогающего Мужа скорбей и ударил его. А потом слова: «Медли, ожидая моего прихода» сделали его тем, кто он есть. Он взглянул на свои руки — они почернели от того, что раньше было кровью другого человека, однако кожа под грязью сделалась гладкой, немного воды — и она обелится. А что там у него на груди? Борода — борода чернее воронова крыла! Он вырвал из головы клок волос. Волосы тоже запеклись от крови, но были так же черны. Юность — к нему вернулась юность, жизнерадостная, кипучая, целеустремленная, исполненная надежд! Он поднялся, и петли в суставах не издали привычного ржавого скрипа; он понял, что увеличился ростом на несколько дюймов; из груди у него вырвался крик:

— О Господи, хвала тебе!

Но на этом гимн оборвался, ибо между ним и небом, возносясь ввысь, возник Распятый; его глаза, ныне лишенные грусти, но исполненные величественного укора, смотрели на него сверху вниз, а с губ срывались слова:

— Медли, ожидая моего прихода!

Князь закрыл лицо руками. Да, да, к нему вернулась юность, но разум его и природа остались прежними — юность свидетельствовала о том, что наложенное на него проклятие, в смертном смысле, может оказаться вечным! И, вырывая молодыми руками черные волосы, дергая себя за черную бороду, он осознал, что претерпел четырнадцатое превращение и что связи с предыдущим оно не прервало. Старость канула, оставив условия и обстоятельства своего ухода новообретенной юности. Новая жизнь с самого начала оказалась обременена всем грузом и всеми горестями прежней. И вот, копошась среди мертвецов, уронив голову на грудь императора, которого он, воспользовавшись Нило как орудием, умертвил, князь размышлял о чисто земных последствиях своего преображения.