Лицом вниз. Антология греческой прозы XIX века - Александрос Пападиамандис

— Благослови тебя Господь.

— Я спрячу тебя где-нибудь здесь, прежде чем придет мой кормилец.

— Где?

— Внизу, в погребке, за ширмой, поняла?

— Хм, — произнесла Франгоянну, будто что-то припомнив.

— И в полночь, когда пропоет петух…

— А?

— Когда начнет светать, когда сочтешь нужным…

— Договорились!

— Коли захочешь, то вставай и иди с Богом, куда Он тебя направит.

— Пусть будет по-твоему! — старуха тяжело вздохнула.

— И следующей ночью, коли не найдешь себе убежища в более укромном месте, возвращайся и кинь камешек в мое окно или в дверь маленького балкона. Тогда я спущусь, отворю тебе и снова спрячу в подвале.

— Хорошо! Ну-ка, посмотри еще раз, не ушел ли Кирьякос?

Маруса пошла за перегородку к окну, выходившему на улицу, и немного задержалась, поскольку уже стемнело и было плохо видно. Вернувшись, она сказала:

— Нет, они все еще там, все трое.

— Я вот только не знаю, — задумчиво произнесла Франгоянну, — видел ли Кирьякос, как я захожу сюда, или нет… Ежели он меня не видел и сейчас не подстерегает, то я лучше пойду, чтобы вас не обременять.

Старуха говорила искренне. Она была огорчена и желала вдохнуть горного воздуха. Она чувствовала, что там она может обрести покой и, возможно, даже безопасность.

— Что бы там ни было, тебе не надо сегодня уходить, — сказала с готовностью Маруса, подбадриваемая своими воспоминаниями. — Оставайся, тетя Хадула, в подвале и позволь мне вспомнить мои прежние страдания. Может, я увижу их сегодня во сне?

— Так о них и вспоминают потом, голубушка, — улыбнулась старуха с хитрым простодушием. — У каждого греха своя сладость.

— Это правда! И сколько горечи в конце концов, — добавила с грустью Маруса.

Жилище было поделено на две части. К основному зданию с северной стороны была пристроена маленькая кухня с подвалом. Туда Маруса и повела свою гостью по узкой крутой лестнице, чтобы успеть до возвращения Анагностакиса, главы семьи. Она принесла Хадуле хлеба, кусок вареного мяса, оставшегося после ужина, сыра, воды, стакан вина и постелила на кушетке, стоявшей в маленьком подвале, использовавшемся как кладовка для разной домашней утвари, плотный шерстяной ковер, дырявое шерстяное одеяло, маленькую простынку, положила твердую подушку, набитую опилками, и пожелала ей доброй ночи и «легкого сна».

Легкий или тяжелый, сон объятой ужасом Франгоянну точно бы не был спокойным и приятным. Но окружающая обстановка позволила ей на время забыться и погрузиться в воспоминания. То, что Янну скромно назвала «моими страданиями», а Маруса искренне признала своими «страданиями» или «мучениями», произошло около восьми или десяти лет тому назад.

Анагностакис Бенидис, будучи бездетным, удочерил Марусу, и его жена, почившая пятнадцать лет назад, воспитывала девочку в строгости. Господин Бенидис в свое время был важнейшим лицом на острове. До 1821 года он был сельским старостой, уполномоченным представителем на первых Собраниях в Тризине, Проньи, Аргосе и других городах, градоначальником до установления Конституции[46]. После Конституции он стал высшим чиновников во многих местах. Марусу, еврейку, или, как говорили некоторые, турчанку, он забрал еще младенцем и крестил ее.

Затем, выйдя на пенсию, Бенидис обосновался на острове и сосватал ее за своего племянника, отдав за ней в качестве приданого этот маленький пристроенный домишко, в подвале которого сейчас и находилась Франгоянну, земельные угодья и немного денег и пообещав оставить ей в наследство большой дом, а вместе с ним и все остальное имущество, что останется после его смерти.

После рождения ребенка его зять постоянно отсутствовал. Он работал боцманом на корабле и был хорошим моряком, но вместе с тем мотоватым и беззаботным. Его не было на острове уже около трех лет. За это время Анагностис овдовел, и его приемная дочь в отсутствие мужа постоянно помогала по дому своему отцу, как она привыкла делать с малых лет. Ее муж писал время от времени, обещая, что скоро вернется, но никак не возвращался. Дочке Марусы было уже четыре года, и она никогда не видела отца, так же как и он никогда не видел свою дочь.

В те времена, в связи с развитием торговли и сообщения, нравы на маленьком отдаленном острове становились все более свободными. Иногородние, приезжавшие из других, «более цивилизованных» частей Греции, будь то государственные чиновники или торговцы, привозили с собой новые, свободные идеи обо всем на свете. Они называли стыд и застенчивость глупостью, а воздержанность и благоразумие наивностью. Распущенность и похоть, по их мнению, были «естественными вещами». Бедная Маруса, рожденная в другом месте, изначально не отличалась строгостью нравов и скромным поведением и была немного легкомысленна.

В то время на острове оказались секретарь мирового судьи, неженатый, носивший фустанелу; секретарь Портового управления, носивший шаровары, приписанный к финансовому управлению старый холостяк; унтер-офицер, франт, стройный и с усами, похожими на якорь; таможенный чиновник, у которого доход был в три раза больше его оклада; два или три коммивояжера заграничных торговых домов и другие приезжие. Они водили компанию с двумя или тремя молодыми торговцами, щеголеватыми, выражавшимися высокопарно и нарочито вежливо. С последними были вынуждены иметь дело многие местные женщины, даже благоразумные, из-за необходимых и бесконечных покупок, на которые так падок женский пол.

Вот и Марусе не удалось избежать ловушек, расставленных на ее пути, устоять под напором сих пресловутых дельцов, и вскоре, в отсутствие мужа, она забеременела. Девушка поняла, что случилось, будучи на втором месяце. Причем все в округе, как водится, узнали раньше нее, — возможно, даже раньше, чем это произошло. Только Анагностакис находился в неведении. «У всех на устах, — как сказала тогда хитрая Коккица, их соседка, — а он ни сном ни духом».

Дурные языки говорили, что Анагностакис применил древний метод Давида[47] (что, конечно, не имело никаких оснований) и с помощью молодого духа и горячей крови попытался «омолодиться». Но упомянутая Коккица и две-три другие соседки, повизгивая, смеялись между собой и тихо поговаривали, что «в заделывании» ребеночка многие поучаствовали и что голова у него будет от секретаря, облаченного в фустанелу и носившего огромною феску с длинной кисточкой, талия, безусловно, влюбчивого сержанта жандармерии, одна нога (в могиле!) грешного старика в шароварах, одна рука (длинная рука!) таможенного чиновника, вторая рука (чистенькая рука!) торгаша, изъяснявшегося высокопарными словами.

Первой Маруса тайно позвала к себе уже упомянутую Коккицу. (Стоит отметить, что какой бы простодушной ни казалась Маруса, она поняла: Коккица давно ее подозревает; поэтому, притворившись, что полностью доверяет соседке, дабы польстить ей, она решила с помощью подарков склонить ее к молчанию.) Так вот, она позвала Коккицу, чтобы поделиться с ней секретом.