Собрание сочинений - Влас Михайлович Дорошевич

Цирк ревел, опьянённый такой храбростью, таким мужеством, такой красотой безумно дерзкого жеста.

В такие минуты и создаётся слава, настоящая слава, — слава «великого» тореадора.

Но вот однажды, в один скверный день, тореадор, в самую минуту «борьбы своей кровавой», вдруг вспоминает, что у него есть живот.

Странно! До сих пор он никогда об этом не думал. Но в эту минуту ему вдруг почему-то вспомнилось!

— А вдруг в живот!

И с этой именно минуты карьера тореадора кончена.

Тореадор «начинает портиться с живота».

Он начинает бояться за свой живот. Он начинает прятать живот от рогов быка. Он начинает слегка сгибаться.

И конец пластике.

Если вы хотите видеть удар, полный невероятной красоты, грации, — удар, которого, говорят знатоки, не повторится, быть может, столетие, — бросайте все свои дела и летите, летите в Испанию.

Стальная фигура «самого» Мазантини чуть-чуть погнулась.

Чуть-чуть, еле-еле.

Но крошечное уклонение есть.

И, расходясь с боя, испанцы хитро подмигивают:

— А живот-то стал прятать!

Он уже ездил на гастроли в Мексику. Плохой знак!

Это то же, что знаменитая французская артистка.

Поехала на гастроли за границу. Значит, — начала стариться для Парижа.

Грубая мексиканская публика не так требовательна, как утончённая испанская.

Бык убит. Что и требовалось доказать.

Она не требует такой строгости и красоты линий.

Почему именно за живот просыпается у тореадоров такая нежная боязнь?

Они боятся за живот, как мыслитель боялся бы за голову.

Это источник их главных наслаждений.

Хорошо пить, хорошо есть — два главных наслаждение такого мясника.

От кутежей, от обедов и ужинов с поклонниками у них растёт в объёме живот.

И любители боя быков с грустью замечают про тореро:

— Увеличивается живот. Конец пластике. Скоро начнёт бояться.

Сначала лёгкий, — изгиб стана, при пропуске мимо быка, — делается всё заметнее, всё сильнее.

Эспада начинает «кланяться» быку.

— Живот! Живот! — с хохотом и свистом орёт весь цирк.

И бедный эспада в один прекрасный день, «поклонившись» последнему быку в своей жизни, приходит домой, отрезает свою косичку и дарит её матери, жене или любовнице.

Это значит

— Кончил карьеру.

Больше он не тореадор.

Мать, жена или любовница относят эту косичку к статуе Мадонны, которую они умоляли в страшные «от четырёх до шести» спасти и внушить мысль бросить опасное ремесло.

— Ты услышала наши молитвы!

И косичка вешается около статуи Святейшей Сеньоры Наших Надежд.

Меня страшно интересовали кровавые кулисы цирка.

Эти покрытые кровью кулисы так похожи на все кулисы всего мира, покрытые только пылью и только грязью.

С уходом Гверрерито, и если умрут Антонио Монтес и старший Бомбита, — в Испании остаётся четыре великих эспада: Мазантини, Бомбита-Чико, Конхито и Кванита.

Это четыре совершенно различных таланта.

От манеры убивать до манеры кланяться, — у каждого масса особенностей, своих собственных, только ему принадлежащих.

Мазантини — эспада-классик.

Он Геннадий Несчастливцев, — когда «артист был горд».

Эспада после блестящего удара без шляпы обходит гремящую аплодисментами арену.

Ему кидают шляпы, палки, сигары.

Шляпы и палки он кидает очень ловким и полным красоты жестом назад, сигары величественно передаёт идущему за ним простому тореадору.

Прежде увлечённые зрители кидали драгоценные булавки из галстуков, золотые портсигары, часы.

Со времени денежного кризиса летят одни сигары. И то недорогих сортов.

Эспада отвечает на овации, поднимая к толпе обе руки.

И в этом жесте сказывается весь эспада.

Мазантини делает этот жест со спокойной и снисходительной улыбкой, словно хочет сказать:

— Ну, вот я! Вот! Чего вы ещё хотите!

Мальчишка Бомбита, — этот Кин среди эспада, — рад и счастлив.

Он протягивает обе руки обожающей его толпе, словно своим друзьям, хохочет во всю свою весёлую рожу, скалит зубы, кивает головой.

Словно хочет крикнуть:

— Правда, отлично? Я, чёрт побери, сам доволен своей работой!

Это весёлый, молодой талант.

Кванита — карьерист. Один из тех новых артистов, которые околачивают пороги редакций, ценят, любят и умеют увеличивать свой успех.

Что делается с ним при аплодисментах толпы.

Он становится на цыпочки. Его лицо расплывается в улыбку беспредельного счастья.

Он закрывает глаза, чтоб просмаковать наслаждение.

Он замирает в этой позе с вытянутыми руками.

Весь стремление, весь замершее движение вперёд.

Словно хочет сказать:

— Так и полетел бы и расцеловал бы вас всех.

И никто, как он, не умеет продлить удовольствие.

Никто, как он, не умеет подогреть толпу, не дать охладеть аплодисментам.

Едва аплодисменты начинают стихать — он снова в позе балерины, желающей упорхнуть на небо.

И снова буря аплодисментов разрастается новыми громами.

Кванита знает своё дело.

Мазантини — гений в своём ужасном, в своём кровавом искусстве.

Медленно и величественно, прямой и высокий, лёгкой и элегантной поступью он приближается к быку.

Красивым жестом выкидывает свой красный плащ и, едва шевеля пальцами, заставляет его трепетать на солнце.

И когда разъярённый бык кидается, — Мазантини спокойно делает шаг назад и пропускает быка, словно любезно даёт дорогу проходящей мимо даме.

Никогда, в минуту смертельной опасности, он не крикнет тореадорам:

— Guerra! Guerra!

«Дразните! Отвлекайте быка».

Он повелевает взглядом и лёгким движением руки:

— Отойди!

— Приблизься!

— Отвлеките быка!

Улыбка не покидает его уст. Спокойная, любезная, чуть-чуть высокомерная.

Он не играет с быком. Он гипнотизирует его своим плащом.

Самое страшное, что он делает, — это когда Мазантини закрывает себе грудь красным плащом и зовёт быка прямо на себя.

Бык, который стоит в двух шагах, кидается.

Цирк ахает от ужаса.

Но Мазантини сделал вовремя шаг назад, улыбаясь глядит вслед пролетевшему быку и двумя пальцами держит в воздухе красный плащ.

Это элегантно донельзя!

Наконец, бык окончательно разъярён этим красным плащом. Бык ничего не видит, кроме красного плаща.

Мазантини «пробует» быка.

Поднимает плащ, и бык поднимает голову. Опускает, и опускается голова быка.

Бык словно загипнотизирован.

Мазантини опускает плащ до самой земли.

Бык наклоняет голову, чтоб поднять плащ на рога, подставляя шею для удара.

Мазантини нацелился.

Плащ дрогнул. Бык ринулся с опущенными рогами.

И вся великолепная фигура Мазантини наклонилась между рогами быка.

Рёв вырывается у всего цирка.

Бык падает на колени. Кровь хлыщет у него изо рта.

Словно страшный бант, красная рукоятка в его шее. Только она видна: вся шпага в теле.

Мазантини никогда не унизится до игры с умирающим врагом.

Он стоит холодный и спокойный, как перед трупом противника, убитого на дуэли.

И когда бык валится на бок, — только взглядывает на «пунтильеро».

— Добей!

И отходит так же медленно, величественно и элегантно, как подошёл.

Что бы там ни говорили, но королём тореро остаётся Мазантини.

А говорят про него: