Гагаи том 1 - Александр Кузьмич Чепижный

Он пнул с крыльца попавшую под ноги кошку, вошел в сени. На стук двери оглянулась жена — она как раз доставала из ларя муку.

— Ты? — обрадовалась. Поспешила к нему, зачастила, выкладывая новости: — Авдей помер. С перепою. Захоронили уж.

— Тю-тю на тебя, — невольно осенил ее крестом Егор Матвеевич.

— Мишка прискакал. В горнице.

— А я гляжу, будто Авдеев Сокол под седлом у коновязи.

— Нынче ночью Тимошкину постройку дымом пустили. Как бы не его рук дело, — кивнула в сторону горницы. И, сбавляя голос, зашептала: — Не привечай баламута. Не ровен час...

— Ладно тебе, Варвара, — хмуро перебил ее Егор Матвеевич. — Готовь на стол.

Варвара Даниловна принадлежала к категории женщин, верховодящих в доме. Собою она была не видная — худая, плоская, с глазами едкими, колючими. Но зато обладала на редкость острым умом, неоспоримым практицизмом и удивительной интуицией, не раз выручавшей Егора Матвеевича.

Видя, что муж приехал чем-то озабоченный, она не стала перечить, лишь шепнула:

— Помирать-то Авдей не сбирался...

Егор Матвеевич глянул на нее, ничего не понимая.

— А ты смекай, — еще жарче зашептала Варвара Даниловна. — Бумаг не оставил.

Егор Матвеевич удовлетворенно крякнул, направился в горницу, забасил:

— Хозяин со двора, а гость — на порог.

— Беда у нас, — поднялся Михайло навстречу, — Батьку захоронили. Ждали вас. Даниловна переказала — только ноне будете. А мне о деле потолковать бы. Живому — живое.

— Садись, садись. — Егор Матвеевич и сам сел — грузно, широко расставив короткие ноги, вытер пот со лба, шумно вздохнул: — Ох-хо-хо, неисповедимы пути господни. — Перекрестился: — Царство небесное рабу твоему Авдею. — Испытующе глянул на Михаила, медленно и как-то значительно проговорил: — Милиция вслед не нагрянет?

Михайло вздрогнул.

— Чего бы ей?

— «Петушок», знать, немалый озоровал — «хвост» далече был виден.

Михайло изменился в лице. Это не ускользнуло от внимания Егора

Матвеевича. Он уже не сомневался: жинка влепила не в бровь, а в глаз, заподозрив в поджоге Михайлу. И Егор Матвеевич успокаивающе сказал:

— Ну, ну. Ежели умеючи сделано — не бойся.

— Указывают на Парасю. А какой с нее спрос? Мертвые молчат.

— Лады, — проговорил Егор Матвеевич. Повернув голову к двери, крикнул: — Мать, скоро там?!

— Готово! — откликнулась Варвара Даниловна.

Они перешли к кухонному столу, сели. Егор Матвеевич откупорил бутылку водки, налил гостю полный стакан, а себе — небольшую рюмку.

— Что же так? — запротестовал Михайло.

— А ты не гляди на меня, старого.

— Здоровье не то, — вмешалась Варвара Даниловна. — Покойник какой крепкий был, да и его надломило чертово зелье.

— Зелье зельем, — зло отозвался Михайло. — А в могилу Тимошка свел.

— Может быть, — поддержал Егор Матвеевич.

— Слабость родительская к нему у бати была. От обиды сердце занемело.

— Вестимо, — поддакнул Егор Матвеевич. — Лучше и не жить на свете, коли щенок волка грызет... — Налил немного жене, поднял рюмку: _ Бери, мать. Бери, Михайло. Чай, не азиаты какие — христиане. Помянем усопшего. Справный был мужик, добрый хозяин. Пусть не обижается, бога славит и нас ожидает.

— Не должен быть в обиде, — молвил Михайло. — Не скупился. На поминках столы ломились.

Они выпили, Михайло понюхал хлеба, ожесточенно погрозил:

— Тимошкино кодло изничтожу.

— Ох-хо-хо, грехи наши тяжкие, — заговорил Егор Матвеевич, будто и не слышал слов Михайлы. — Поездил, посмотрел... Что деется на белом свете! Криком кричат мужики. Куда ни кинь — притеснения, надругательства.

— И не моги ничего сказать, — вставил Михайло.

— Как кормили Рассею — нужны были, — мрачно вел Егор Матвеевич, — а теперь — лишенцы. Голь верха забрала: в созы, тозы сбеглась, в сельсоветах засела. Работника в страду не найти. Ежели какой и подрядится — душу вынет, а свое возьмет.

Михайло свирепо, с хрустом жевал огурец. Шевелились приплюснутые, вытянутые назад уши, придавая всему его облику что-то звериное; перекатывались желваки, хищно, по-пыжовски, раздувались ноздри. Егор Матвеевич покосился на него, отвел взгляд. Его тоже распирала злоба. Но он крепко держал себя в руках, продолжал тягуче, монотонно:

— Бают, новых перемен ждать. Супонь такую наготове держат, чтоб, значит, собственность зашморгнуть.

— Слышал, — проворчал Михайло. — Кондрат на сходке был. Агитируют. Колхоз собирают. Тимошка там верховодил. Наганом грозился. С ним дядька Иван, Савелий. Сладкую жизнь сулили тому, кто впишется. До вторых петухов судили-рядили, глотки рвали. Голытьба вписалась. Но есть и такие, что в лес смотрят. А большинство еще думают: за ворот не капает, обмозговать, дескать, не вредит.

— Не думал, что так скоро. — Егор Матвеевич в волнении затеребил бороду. Пришел к выводу: — Мозгуй не мозгуй — впишутся.

Михайло глянул на него вопросительно.

— Сев начнется — все там будут. Кинутся — того нет, другого, лошаденка, гляди, подбилась. Куда деваться? А вместе любая беда по плечу. Да и власть кредиты дает, семена. — Егор Матвеевич тяжело вздохнул. — Все там будут.

— Который и к нам прибьется, — возразил Михайло.

— Надолго? — ковырнул его взглядом Егор Матвеевич. — Ты, к примеру, какой процент берешь?

— Нешто за спасибо ссуживать?

— То-то и оно, — подытожил Егор Матвеевич. — Сами под собой сук рубим.

— Так на так не дам. — Михайло откинулся к спинке стула, упрямо насупился. — То не копейка, ежели второй не дает. Коммерция. Не мы придумали, не нам ломать.

— А я дам, — ощурился Егор Матвеевич. — Так на так дам. Даром дам. Впишу где надо, чтоб не запамятовать, а дам. Пусть пользуются, пусть за благодетеля считают. — Придвинулся к Михайле, заговорил убежденно: — Придет час — сторицей оно возвратится. А сейчас надо давать. Время такое. Смутное время. Будем скаредничать — одни останемся. А нам не можно самим оставаться. Никак не можно. Прихлопнут. Поддержим единоличника — и колхоз не так скоро сколотят, и будет на кого положиться.

— Им лишь свистни да бочку выкати, — проронил Михайло.

Егор Матвеевич покачал головой.

— Тут самогонка не поможет.

— Кондрат же не пожелал вписываться.

— Кондрат — дерьмо, — досадливо поморщился Егор Матвеевич. Побарабанил по столу короткими, густо поросшими золотистыми волосками пальцами, неожиданно предложил: — Скажи, чтоб вписался.

И снова Михайло ничего