Банда из Лейпцига. История одного сопротивления - Иоганнес Хервиг

– Дурацкий день, – сказал Генрих и рассмеялся. – А у тебя? Все нормально? Повязка зашибись! К врачу ходил?

Я кивнул.

– Мама потащила меня к доктору Хаусману. Он живет в доме, где Рейхсбанк. С прекрасным видом на кинотеатр. Все допытывался, не вожусь ли я с теми парнями, которые там собираются. Прямо при маме!

Я говорил как радио, у которого кто-то решил постепенно убавить звук. Последняя фраза прозвучала совсем уже нечленораздельно – одно шипение. Я мерял комнату шагами.

– И что дальше? – спросил Генрих.

– Что-что, – ответил я шепотом. – Отпирался как мог. Для него и моей мамы это всё бездельники; в смысле, это мы бездельники. – Я сел. – Боюсь, что теперь за мной станут усиленно наблюдать.

Генрих вытянул ноги и откинулся на стуле. Деревяшки выразили неудовольствие.

– Ну и ладно, – сказал он. – Будем встречаться за церковью пока. Владелец кинотеатра только порадуется. Он вчера как раз на нас жаловался. Мы, дескать, мешаем проходу в кинотеатр! Отпугиваем публику! – Генрих скорчил гримасу. – Хотя наоборот, он должен еще сказать спасибо – благодаря нам вон сколько народу в его лавочку подгребает.

Я усмехнулся. Именно это мне очень нравилось в Генрихе. Его невозмутимость и спокойствие. Понимание. Он никогда не станет умничать, читать мне лекции о том, что нужно освободиться от родительского надзора, и давать советы, как это сделать.

– Есть еще новости, – сказал он. Я наклонил к нему голову. – Мы с Хильмой теперь пара!

Я улыбнулся и кивнул. Повышенный интерес Хильмы к Генриху трудно было не заметить – это то же самое, как не заметить памятник Битве народов. Я был рад за них.

– Поздравляю! – сказал я и добавил в шутку: – Желаю вам жить долго и счастливо!

Генрих повертел пальцем у виска.

– Не торопи события! – сказал он. Тут он как-то весь оживился и спросил: – А как у тебя с этим? Ну, с девочками, я имею в виду.

– Да особо никак, – ответил я. – За ручку гулял раз-другой…

– И всё?

– А что еще?

– Неужели это все твои подвиги? – Генрих расплылся в хитрой клоунской улыбке.

– Все, – ответил я.

Клоун хлопнул себя по коленке. Взметнулась угольная пыль и посыпалась на пол.

– А я еще Хильме говорил: Харро – он только прикидывается зайчиком. – Генрих наклонился вперед и ткнул меня кулаком в грудь, как тогда, у Конневицкого креста. Хорошо, что я сидел. – Ничего, это мы быстро исправим. Да, кстати, тут Жозефина приходила. Спрашивала о тебе.

– Ну и что?

– А то, что наша благородная дама никогда ни о ком не спрашивает. В первый раз. Так что не тушуйся! Действуй! Понял?

Я кивнул. Хотя я и не знал, в каком направлении мне следует действовать. А главное – как.

Генрих ушел, и в комнату тут же заявился отец с озабоченным лицом. Похоже, он поджидал, когда я наконец останусь один.

– Почему ты общаешься с этим простолюдьем? – спросил он. – Неужели у тебя в школе нет кого поприличней?

– Нет, если тебя это так интересует, – ответил я. – И что значит простолюдье? Я думал, ты у нас социал-демократ!

Этот вопрос меня действительно волновал. Я сам удивился такому своему ответу. Но еще больше удивился отец.

– А при чем здесь это? – спросил он. – Я просто хочу, чтобы мой сын вращался в хорошем обществе! Независимо от всего остального! Что тут непонятного?

Мы смотрели друг на друга, и я в первый раз осознал, что уже перерос отца.

– Все понятно, – сказал я. – Но Генрих – прекрасное общество для меня. Просто отличное!

16

Я с облегчением вздохнул, когда мне наконец сняли повязку. Прилипшие нитки от бинта щекотали, и все чесалось, как будто у меня под кожей завелись муравьи, которые пытались выбраться наружу. Доктор Хаусман посоветовал мне в ближайшее время соблюдать осторожность. Это звучало двусмысленно, хотя, быть может, мне просто померещилось – первые признаки мании преследования. Дома я посмотрелся в зеркало. Синяки под глазами еще сверкали, как два флага.

Мир вокруг уже потемнел. И стал более сумрачным. В противовес ему в один прекрасный день на ступеньках церкви меня встретило сияние солнечного лета. Жозефина.

– Сто лет не виделись! – сказала она. Она смотрела на меня ясными глазами и улыбалась.

– Да уж точно! – согласился я. – Как дела? Все в порядке?

– Относительно, – ответила она. Помада у нее на губах была сегодня светлой. Почти розовой. – Но в целом все хорошо.

Мы отсели в сторонку, и она рассказала мне, как повздорила тут с родителями и выложила им все начистоту. Какие-то детали она опускала, говорила намеками – она ведь не знала, что Генрих давно уже ввел меня в курс.

– Надоело мне все это, – сказала она. – В конце концов, мне скоро семнадцать. Не могу и не хочу я больше жить под кнутом.

Новость о том, что Жозефина старше меня на целый год, шибанула меня, как волна, разбившаяся о волнорез. Надо же узнать об этом именно сейчас, когда у нас – в первый раз – завязался откровенный разговор.

– И с «Немецкими девушками» будет покончено! – сказала она.

Эта фраза прокрутилась у меня в голове и, спотыкаясь, выкатилась наружу.

– П-п-п-покончено с «Немецкими девушками»? – переспросил я.

– Да, раз и навсегда! – Жозефина вскинула подбородок. – Сыта по горло! Ходить по струнке! Вести списки! Переклички! Групповая гимнастика! А еще культурная работа! Материнский долг зовет! Всё зовет и зовет! Хватит.

Я потряс головой, как мокрый пес. От этих слов захватывало дух. Это с одной стороны. С другой стороны, сам я благополучно приспособился к гитлерюгенду – походил на какие-то спортивные занятия, побывал на их «вечерах», и у меня сложилось впечатление, что я вполне могу во всем этом участвовать, не особо кривя душой.

Командир нашего отряда, Хуго, рыхлый парень из старших классов, относился ко всем ровно, почти дружески, и все его речи казались довольно тусклыми, без огонька. Он исполнял свою должность как нечто совершенно обыденное, а не как особую миссию. Я даже не уверен, что он осознал, кто у него появился в отряде, – ни мои короткие кожаные штаны, ни моя клетчатая рубашка, привлекавшие к себе столько внимания в школе, не вызывали у него никаких эмоций.

Мой авантюрный план понаблюдать за гитлерюгендовцами и выявить среди них слабые элементы, чтобы переманить на нашу сторону, давно уже был задвинут в дальний угол. Ничего интересного для «спецнаблюдений» тут решительно не было. Ну что мне мог дать в этом смысле, к примеру, доклад на тему «Немецкий крестьянин и его родная земля»?

С выявлением и