Эхо черного леса - Владимир Павлович Беляев

Двигаясь между деревьев, человек обошел маленькую виллу и несколько раз постучал в окно, выходящее в сад.

Жена Загоруйко разбудила сонного мужа.

— Ваня, стучат, слышишь?

Загоруйко проснулся и тоже услышал стук.

— Из сада стучат Ваня… Почему не с крыльца?

Всовывая на ощупь ноги в домашние туфли, майор обронил:

— Пойду гляну —

— Не ходи, Ваня умоляю. Это могут быть бандиты. Позвони в райотдел.

— Потом позвоню, — решил Загоруйко и вынул из-под подушки пистолет. Осторожно, как на фронте, передвигался майор по собственной квартире к окну. Став за стеной, он открыл форточку и окликнул неизвестного:

— Кто там?

— Иван Тихонович, открой… Свои…

— Какие «свои»?

— Да я, Кравчук… Открой.

Боже мой! — сразу освобождаясь от последних остатков сна, сообразил Загоруйко. — Иди на крыльцо.

— Открой окно!

…Повинуясь его голосу, майор тихо распахивает окно в освещенный луной сад, и Кравчук проворно забирается через окно в комнату.

— Здорово, друже «провиднык»! — шутит он, хватая майора в объятия.

В дверях появилась жена Загоруйко и с тревогой прошептала:

— Ваня, кто это?

— Порядок, Зоя Васильевна. Но только тихо. Это я, Кравчук. Соберите, ради бога, мне поесть. Но только света не зажигайте. Где можно зажечь свет, но так, чтобы с улицы и сада не было видно?

— Давай наверх, в кабинет! — предложил Загоруйко.

***

Очень маленький был этот кабинетик на втором этаже крохотной виллы, в которой жил Загоруйко. Шумел неподалеку быстрый Прут. Единственное окно, как в войну в ожидании налета вражеских бомбардировщиков, было тщательно занавешено полосатой дорожкой.

Похудевший, небритый Кравчук с аппетитом, не глядя в тарелку, ел варенец.

— Их допрашивали вместе или отдельно? — спросил Загоруйко.

— В том-то и дело, что порознь. Захватили внезапно и сразу по отдельным бункерам. Никакой возможности выработать единую линию поведения в

бандитском плену у них не было. Каждый действовал в одиночку. А Почаевец сразу пошел с ними на ножи.

— Березняк знает, какова судьба Почаевца?

— По-моему, догадывается.

— Место, где они зарыли Почаевца, известно?

— Реброруб мне показал его.

— И кто его вешал, известно?

— Да, у меня записано.

— До чего жаль Почаевца! — грустно сказал Загоруйко. — Я дал знать в Дубны нашим товарищам, чтобы осторожно подготовили его родных. Бедные старики! Единственный ведь сын у них. Как они перенесут это? Отец с войны инвалидом вернулся. Ногу потерял в боях за Сандомир. И мать больна. Юрий был их большой надеждой.

— Да, жаль парня, — сказал Кравчук.

— Чего же так долго шел? — спросил Загоруйко.

— Эта стерва маршрут мне дала каторжный! Мимо Татарской пропасти, потом на гору Кукуль…

— На Кукуль?

— А ты думаешь! Я же мог сразу сюда идти, а тут такой сумасшедший крюк. Два дня! Одни пастухи на тех верховинах да овцы. А свернуть не моги! Вдруг какой-нибудь из пастухов — его пособник? И сообщит, что я нарушил бандитскую дисциплину и изменил маршрут?

— Хитрая бестия!

— Клейма негде ставить! — вычерпывая ложкой остатки варенца, согласился Кравчук.

— Ты не думаешь, что Хмара тебя перепроверяет?

— Чего же я сюда через окно закатился? Конечно, возможно и такое. И потому ни одна лишняя душа не должна знать, что я был в Яремче.

— Как мы переживали, Коля, когда узнали, что объявился Стреляный! — сказал Загоруйко.

— Дмитро, если верить его словам, убрал его лихо! Хотя, ты знаешь, у меня нет твердой уверенности, что Стреляный перед смертью не поделился еще с кем-нибудь в банде своими подозрениями относительно меня.

— В чем это проявляется?

— Уж больно иной раз загадочен и скрытен Хмара. Какую он мне проверку устроил по Саноку! Недаром три года его школили в монастыре монахи-василиане. Такую подготовку у них прошел иезуитскую — только держись…

— Но, с другой стороны, посылая тебя в Ростов…

— А что он может сделать, если ему закордон приказал послать меня туда для связи?

— А не мог ли он послать туда тайком от тебя своего человека, чтобы тебя проверить? — задумчиво спросил майор Загоруйко.

— Возможно. И потому прошу, обязательно дай шифровку по маршруту, чтобы наши меня, не дай бог, не задержали. А то «засветят» неосторожно, и пользы от меня будет потом как от козла молока.

— Скажи, трудно тебе… там… Коля? — душевно спросил майор Загоруйко.

— Трудно… и радостно… Понимаешь, радостно оттого, что, находясь там, в самой пасти зверя, я могу такую пользу народу принести…

— Еще бы!

— Сколько я ночей провел бессонных, Иван Тихонович! Лежишь на нарах в этом бункере вонючем, рядом бандиты храпят, а ты все обдумываешь каждый свой шаг, каждое слово. Думаешь за себя и за них, как бы не обмишуриться. Одно обидно, Ваня, что очень многое из нашей трудной, чертовски трудной и рискованной работы не будет известно народу. Люди будут вспоминать большие и маленькие сражения последней войны, ее полководцев, командиров, бойцов. Конечно, они заслужили вечную благодарность народа. А вот нас могут и не вспомнить вовсе, как и тех, с кем воевали мы в темноте в послевоенные годы. Ну что такое, посуди сам, эта бандеровщина, порождение чужих сил, враждебных нашему делу? Маленький, крохотный эпизод в борьбе миллионов, жалкие попытки одиночек-фанатиков задержать движение вперед такой огромной республики, как Украина. Пройдут годы, и никто всерьез не станет говорить об этих «правнуках поганых», как назвал подобных им отступников поэт. На греблях грязных послевоенных волн вынырнули они на поверхность и также бесславно канут в пучину…

— Но ускорить гибель этих «правнуков поганых» мы должны как можно скорее, пусть даже спустя десяток лет наша с тобой работа забудется, — сказал Загоруйко.

— Конечно! — согласился Кравчук, — я это прекрасно понимаю. Ведь не для славы мы работаем, а потому, что, чувствуя себя солдатами партии, расчищаем нашу землю, воздух делаем чище над ней. Только безнадежный идиот может забыть о том, какой страшной трагедией было вторжение фашизма, какое душевное смятение внесли гитлеровцы в психологию нестойких людей, которые только формально находились в орбите советского воспитания, а на самом деле вели тусклую жизнь обывателей. Великую очистительную и очень тонкую работу нам надо проводить теперь. Оккупанты оставили кое-где свои корни. Не повырывай их вовремя — могут ожить…

— А что! Вот те сволочи, кого ты проверять едешь, это же фашистские «консервы» на случай войны.

— Мины замедленного действия…

— Да, Коля, чтобы не забыть! — сказал Загоруйко и, подойдя к стене кабинета, открыл замурованный в нее маленький, незаметный сейфик, еще, должно быть, польских времен, вынул из него стопку бумаги. — Хорошо, что мы оформили это до твоего появления. Почитай и запомни. Здесь рассказано, как Дыр убивал генерала