Лесные люди - Александр Анатольевич Стрекалин

– Не ёрничай, Стёп, – Михалыч повёл плечом. – Что делать думаешь, когда вернёшься?

– Известно, что, работать. Таких объектов, может, и не будет, но всяких тупиков на наш век хватит.

– Да что ты всё заладил, – работа, работа! – Михалыч завёлся и развернулся к Степану боком. – Есть что-то ещё, в твоей никчёмной жизни, кроме работы?

– Есть, дочь. Вот жду, когда подрастёт, да одумается.

– Ну, жди, жди. А в Липецк поезжай, может, что и срастется у вас. Тебе именно такая и нужна.

– Какая «такая»? – усмехнулся Степан, заранее предвкушая, что сейчас отчебучит его друг.

– Ну, такая, – Михалыч замешкался. – Училка! Будет ходить по дому, в очках и с книжкой, и спрашивать у тебя, что ты думаешь про Базарова, а ты будешь посуду мыть на кухне, и улыбаться от уха до уха. Поверь.

И Степан поверил. Оттого, что Михалыч с такой лёгкостью угадал образ, придуманный им самим, его «проняло». Значит, так и есть, и Лена, его случайная знакомая, оказалась в его жизни не случайно. Хоть верь после этого в судьбу, хоть не верь.

– Ну а ты что будешь делать? – Степан как-то подзабыл, что Михалыч через несколько дней останется без работы. – Есть планы?

– Да фиг знает! – откликнулся тот. – Подыщу что-нибудь. Халтуры на мой век хватит. На крайняк, таксовать пойду. И такое бывало.

– Грустно, друг.

– Не парься. Было бы желание, а работа найдётся. Бизнес, может, какой придумаю. А то Светку скоро в институт устраивать, там деньги нужны.

– Кем она хочет стать?

– Да в пед, наверное, пойдёт. Одни учителя кругом, да?

– Не говори, – усмехнулся Степан. – Учитель – самая лучшая профессия.

– Ну да… А я в детстве путешественником хотел стать, как Сенкевич. Думал, увижу созвездия Южного полушария, мыс Доброй надежды, пингвинов…

– А я мечтал, – подхватил Степан, – что уеду куда-нибудь далеко, в какое-нибудь опасное путешествие, а потом вернусь, загоревший как чёрт, исхудавший, и все сначала не поверят, что я вообще живой, потом кинуться обнимать, плакать…

Погудев, укатила «кукушка», вместе с подогретыми водкой рабочими, оставив у ворот сопки ненужный больше кран. Степан посмотрел на часы. Было без двадцати девять, пора по домам. Рабочие что-то покричали на прощанье, садясь в вагон, Степан не разобрал, что. Помахал им рукой, проводив маленький состав. Огляделся. Без людей в карьере стало совсем тихо и сумеречно. Опалив на прощание верхушку сопки, солнце величаво ушло за частокол сосен, словно отправилось на ночлег в непреступный бастион.

Поднялся ветерок, но тёплый, ласковый. Больше двух десятков лет это место было никому не нужно, и тайга снова забрала его себе, разбросав тут и там деревца, и зализав раны разнотравьем. И вот опять пришли люди. И ничего хорошего от них не жди. Степан вспомнил свою любимую картину – «Над вечным покоем», и вздохнул. Никогда не будет покоя, никому.

Посидели ещё, поговорили. О том, о сём. Когда стало совсем темно, Степан нашёл множество знакомых созвездий. Его знание звёздного атласа распространялись далеко за пределы Большой Медведицы, но рассказать об этом было обычно некому.

Обратно к сопке дошли практически на ощупь, утопая в буйной траве по колено, молча, думая каждый о своём. Степан о будущем, а Михалыч о настоящем, сожалея, что дорогу построили так быстро.

Оставшийся машинист крана мирно спал в кабине. Обычно кран оставляли на полотне – смысла гонять многотонную махину туда-сюда не было никакого, но завтра его надо будет сдать обратно в Пермь, а, значит, сегодня машина будет ночевать в Дальнем.

Окликнув машиниста, Михалыч велел тому заводить. Пробурчав что-то невнятное и громыхнув пустыми бутылками, тот запустил двигатель и включил прожектор. Темнота вокруг стала гуще и словно сомкнулась вокруг луча, не позволяя увидеть больше ничего. Михалыч уже забрался наверх, а Степан всё ещё стоял, озираясь, понимая, что вот таким, ночным и загадочным, он видит карьер в первый и последний раз.

Шестьдесят километров дороги остались позади. Другие придут, сменив уют, и поедут добывать сюда свои полезные ископаемые по ровненькой колее, не думая о том, какой кровью и потом достались Степану эти километры, и это будет самая лучшая для него награда.

Забравшись по лесенке наверх, Степан обнаружил друга не в кабине, а на ровной площадке позади неё, там, где ещё этим утром лежали пять новеньких клеток, – их последний вклад в великое дело дороги. Прислонившись спиной к опоре стрелы, Степан кивнул Михалычу, и тот, залихватски свистнув, крикнул машинисту: «Трогай»!

Дизель, взревев, дохнул чёрным дымом и в без того уже чёрное небо, и мелко завибрировший кран тронулся, но не назад, в тайгу, а вперёд, к сопке. Раздался глухой удар, от которого тряхануло так, что Степан едва не перевалился через перила, и огромная машина легко прошла сквозь ворота ангара. Адски скрепя бортами о ржавый металл, кран прополз несколько метров, прежде чем остановиться. То место, где стоял Степан, оказалось так близко к изувеченным воротам, что он мог с лёгкостью до них дотянуться. Из абсолютно чёрной дыры проломленных ворот потянуло запахом пыли и чем-то до боли знакомым. Бензином, догадался Степан, и повернулся к Михалычу, но того рядом не было. Степана охватил ужас. К счастью, он тут же увидел друга возле кабины, с сидящим, как как истукан, машинистом, который, словно персонаж из дурного сна, продолжал смотреть вперёд, никак не реагируя на произошедшее.

– Соловей, ты чё, больше всех выпил, что ли? – орал ему Михалыч, стуча кулаком в окно кабины. – Как можно старт с реверсом перепутать?

«Соловьёв, точно» – вспомнил Степан фамилию машиниста, с которым недавно, и так уже давно, дежурил на полотне, пропуская путеизмерительную тележку. «А тот, что на «кукушке» уехал – Бельских».

Услышав стук, машинист словно очнулся. Медленно повернувшись, он смотрел на них ошалелыми глазами, даже наклонился немного вбок, чтобы получше рассмотреть Степана. Убедившись, что они оба живы, он вылез из кабины и странной походкой, на негнущихся ногах, поковылял к воротам.

– Бля… – только и произнёс он, трогая металл. – Не знаю, Михалыч. Не знаю! Помнил, ведь, что надо обратно ехать, точно помнил. Тока задремал чутка. Тут вы подошли, я завёлся, а на реверс не поставил. Пока сообразил, в чём дело, слышу треск, – машинист потрогал воротину, завёрнутую внутрь и висящую на одной верхней петле, словно не веря, что могучая металлическая створка смялась как картон. – Думаю, а вы где стоите? Веришь, голову повернуть страшно. Потом ты стучишь – ну значит, живые. Ну, слава богу, думаю. Наказывайте меня, как хотите, но грех я на душу не взял.

– Спасибо, что