Шум ветра - Владимир Сергеевич Беляев

Мальчики взяли по листку бумаги, стали усердно писать.

Обливаясь потом, взъерошивая волосы, кряхтя и сопя, Юра порвал недописанный лист, принялся писать на новом. Наконец он подошел к воспитателю и, скривив в вымученной улыбке испачканное чернилами лицо, протянул листок.

— Возьмите, дяденька.

Воспитатель пробежал глазами написанное.

— Так. Устал с дороги? Иди обедать и отдыхать, потом разберемся. И зови меня не «дяденька», а Григорием Романовичем.

— Ладно, — буркнул Юра.

Отобрав у других ребят объяснительные записки, Григорий Романович кивнул дежурному:

— У меня все. Идите.

Дежурный открыл дверь. Двое сразу пошли за ним, а наш беглец задержался на пороге, повернулся к воспитателю, который уже уселся на свое место у окна и углубился в чтение объяснительных записок.

— Дяденька, — тихо сказал беглец. — Григорий Романович, то есть, вы не думайте, что я наврал. Все так было.

Мальчик старался быть убедительным, но опытный взгляд педагога сразу уловил растерянность и колебание мальчика.

— Разве я сказал, что не верю тебе? — сказал воспитатель.

— Да нет, я так, — опустил глаза мальчик. — До свидания.

Дверь захлопнулась, и воспитатель остался один. Он еще раз пробежал глазами объяснительную записку нашего героя, подержал в руках, положил перед собой на стол, замурлыкал себе под нос какую-то песенку.

Григорий Романович вошел в столовую, остановился у буфетной стойки. Украдкой смотрел в зал, где обедали дети. В столовой было шумно, за каждым столиком сидело по три, по четыре человека, все по очереди подходили к раздаче и сами уносили тарелки к столам.

Сегодняшних новичков Григорий Романович увидел не сразу. Они устроились за колонной, и ему пришлось переменить место у стойки, чтобы хорошо видеть ребят.

Мишка и Димка ели с аппетитом, оживленно разговаривали, а Юра был растерян и лениво подносил ложку ко рту.

Сидящий за дальним столиком крутолобый мальчуган скатал хлебный шарик и незаметно запустил в новичков, попал в лицо нашему герою. Мишка вскочил с места и кинулся на крутолобого, двинул его так, что тот слетел со стула на пол. За него вступились товарищи. Димка кинулся на помощь Мишке, завязалась потасовка.

Григорий Романович подошел к ребятам.

— Эй, петухи! По местам!

Драка прекратилась.

— Вы не нарушайте порядка, — строго сказал Григорий Романович новичкам. — Здесь не балаган.

— Зачем они Витьку трогают? — сказал круглолицый.

— Кого?

— Да его же, Витьку, — сказал он про Юру.

— Его? — переспросил Григорий Романович. — Так он же не Витька, а Сергей.

— Ну да, — спохватился Мишка. — Я и говорю, что его ударили, Серегу.

Юра молчал.

— Он даже аппетита лишился, — вмешался в разговор Димка. — Ешь, не стесняйся, Сергей. Хочешь, я тебе котлеты принесу?

— Не надо, — сказал Юра.

Григорий Романович положил руку на плечо мальчика.

— Напрасно отказываешься от обеда. Небось давно не ел горячего? Ты что больше любишь — котлеты или биточки?

— Плов с бараниной, — ответил мальчик.

— И шашлык? — спросил Григорий Романович.

— Ага. И компот с урюком.

— Не дурно, — сказал Григорий Романович. — Только этого в сегодняшнем меню нет. Ты же не телеграфировал нам, что приедешь.

Ребята засмеялись. Улыбнулся и беглец.

— А пока ешь котлеты, они тоже вкусные. Да, между прочим, Сергей, на каком вокзале тебя задержали?

— На Казанском.

Ребята взяли тарелки, пошли за котлетами.

Вернувшись в свой кабинет, Григорий Романович набрал номер телефона.

Звонок раздался на столе дежурного детской комнаты Казанского вокзала. Трубку сняла Карпова.

— Дежурная детской комнаты Казанского вокзала Карпова слушает. Да, был такой. Не назвал своего имени и не сказал откуда. Говорит, приехал искать отца, который, по его словам, живет в Москве…

Через час Григорий Романович сидел в небольшом уютном кабинете начальника детского приемника.

— Вот объяснение этого мальчика. Взгляните, Людмила Васильевна.

Начальник детского приемника Людмила Васильевна — приятная молодая женщина лет тридцати трех, почти все время ходила по кабинету, двигалась как-то изящно и плавно и совсем не была похожа на начальницу казенного учреждения. На ней был темный костюм джерси с матовыми пуговицами и черные туфли на высоких каблуках. В прическе было что-то чуть-чуть кокетливое, но в то же время удерживалось на грани строгости, соответствующей положению и должности Людмилы Васильевны.

Она взяла бумагу, надела очки и стала вслух читать объяснение беглеца:

«Я, Сергей Мурадов, жил под Иркутском в сибирской деревенской местности. Жили мы двое с отцом в лесу, а матери у меня не было. Отец сильно верил в бога, заставлял меня молиться и не разрешал учиться грамоте. Он хотел сделать меня божественным человеком, с чем я не был согласен. Я прятался от отца на чердаке, там научился читать и писать. Дальше не было мочи терпеть издевательства и отцовские побои. Я облил керосином дом, подпалил спичками, а сам сбежал. Прошу не вертать меня обратно домой, приютите где-нибудь в хорошем месте. Мурадов Сергей».

Людмила Васильевна взяла красный карандаш, размашисто подчеркнула ошибки в записке.

— Всего три ошибки: две запятых и в слове керосин вместо «е» написал «и». Сколько ему лет?

— Двенадцать, — сказал Григорий Романович.

— Что вы думаете о нем?

— Мальчик чем-то встревожен и не доверяет взрослым. Не говорит правду, сочиняет наивные вещи.

— Неплохое образование получил на чердаке. Видать, не менее пяти классов окончил.

— И говорит хорошо, не по-деревенски.

— А что, если в самом деле дом поджег?

— Где-нибудь слышал сказку и переделал на свой лад. Верующий отец-мракобес и сын-бунтарь. На сочувствие бьет.

— На каком вокзале задержан?

— То-то и оно, что на Казанском. Пишет, жил под Иркутском, а не знает, что из Иркутска в Москву на Казанский вокзал не приезжают. А второе тоже выдает его. Спрашиваю в столовой, какое кушанье любишь? А он говорит: плов с бараниной и компот с урюком.

— Вот так сибиряк, — усмехнулась Людмила Васильевна. — Выходит, из Средней Азии приехал?

— Скорее всего так, — сказал Григорий Романович. — Да и фамилию не свою написал: сам типичный русак, а пишет Мурадов. Фамилия никак не сибиряцкая.

— На вокзал звонили?

— Звонил. Им тоже ничего не сказал, даже имени не назвал. Путал следы, молол какую-то чушь, будто приехал в Москву искать родного отца. А нам пишет, что спасался от верующего отца.

— И в одной и в другой версии — отец. Только нам говорит, что бежит к отцу, а тут пишет, что спасается от отца. И там и тут — отец.

Людмила Васильевна подошла к окну, отодвинула занавеску. Отсюда ей был виден двор с высоты второго этажа. Во дворе дети разного возраста подметали дорожки, убирали мусор.

— Он здесь? — спросила Людмила Васильевна.

Григорий Романович