Они ненавидят друг друга - Аманда Вуди

людей. Но он... Джона...

Все в нем притягивает. Он умеет завязывать знакомства одним кивком и ухмылкой.

Как только он присоединяется к группе, центр смещается вокруг него. В его

огромном радиусе всегда есть кто-то смеющийся. Ни один человек в школе не

слышал его имени, и ни один человек, кроме меня, не презирает его взрывной

характер.

Как я могу конкурировать с этим? Я не обязательно хочу этого, так как от большого

количества людей у меня начинается мозговая сыпь, но... было бы не так уж плохо, если бы люди смотрели на меня и думали что-нибудь другое, кроме «О, вот

задумчивый горячий парень».

Я даже не задумчивый. Может, я дуюсь, но задумчивый?

«Неважно», - в конце концов огрызаюсь я, потому что не могу придумать, как сжать

свои мысли, и определенно не хочу делиться ими с ним. «Я не идеален, и моя

жизнь, черт возьми, тоже не идеальна. Так что перестань так говорить».

«Но... она идеальна», - протестует Джона. «Я имею в виду... у тебя есть все

необходимые ресурсы. У тебя есть внешность, огромный дом, деньги, одежда,...»

«И что?» требую я. «Почему ты думаешь, что я не сталкиваюсь с проблемами в

своей жизни только потому, что у моей семьи есть деньги? Ты ни черта обо мне не

знаешь». Я насмехаюсь и качаю головой, потому что не хочу вести этот разговор

прямо сейчас. Тем не менее, я думаю, что он должен это услышать, поэтому я

делаю жест тыльной стороной его руки, затем тыльной стороной своей и говорю:

«Есть несколько вещей, с которыми я сталкиваюсь, и которые ты никогда не

узнаешь».

Когда мои глаза снова находят его, я понимаю, что он смотрит на меня с тем же

методичным выражением, что и тогда, когда мы были в постели. Он открывает рот, и я замираю, мой мозг пытается понять, что я могу услышать, и хватит ли у меня

сил оттолкнуть его или пустить все на самотек.

Он говорит: «Я... не подумал об этом».

Я упираюсь коленом в грудь, не реагируя.

«Наверное... иногда я привыкаю к тому, что мы живем в этом открытом, прогрессивном городе...»

«Я приехал сюда из одного из десяти самых прогрессивных городов страны», -

вклиниваюсь я. «В Детройте я столкнулся с теми же проблемами, что и в Делридже.

Неважно, насколько левый или правый уклон у вашего родного города, коричневые

дети вроде меня будут сталкиваться со стенами и препятствиями, через которые

белые дети вроде вас могут просто пройти, словно они невидимы. Даже если мы

более финансово стабильны. Даже если у нас больше одежды, больше дом или что-то еще. Когда любой человек смотрит на меня, первое, что он видит, - это не мое

богатство. Это моя кожа. И этого тебе никогда не понять».

Я опускаю глаза в траву, неохотно отступая от его пристального взгляда. Но

продолжаю.

«Именно поэтому мне пришлось найти нового тера... ...э-э, школьного

консультанта». Я делаю паузу, прочищая горло. Мне не то чтобы было стыдно за

это, но и не хочется делиться с ним. «Если добавить в уравнение

негетеросексуальность, все становится еще сложнее. Именно поэтому некоторые

мои прошлые отношения не сложились. Это то, что вы не видите, и то, с чем вам

никогда не придется иметь дело. Моя жизнь не идеальна. И никогда не была. Так

что перестань ныть и говорить, что это так».

Джона выглядит задумчивым. Помедлив, он кивает. Возможно, мне не стоит

удивляться этому, но он всегда был из тех, кто вспыхивает и разгорается по любому

поводу. Но, с другой стороны, я никогда не видел его во время серьезного

разговора. Я даже не знал, что они у него бывают.

«Мне очень жаль», - говорит он, и это звучит искренне. «Я не знал... Я как бы

принижал эти проблемы, с которыми ты сталкиваешься. Все потому, что ты не... ну, знаешь. Не такой пакостный белый мальчик, как я».

И, ладно. Я ничего не могу с собой поделать. Я откидываю голову назад и смеюсь.

«Что?» - нервно спрашивает он.

«Ты смешон».

«Что?» Вот оно. Оттенок оборонительности. «Что я сказал? Дилан! Дилан! Как я

могу слушать и учиться, если ты только и делаешь, что смеешься?»

И я смеюсь сильнее. Теперь он точно дразнится. «Твой выбор слов так некрасив», -

говорю я ему, ухмыляясь.

«Извини, я не Роберт, мать его, Фрост, чтобы извиняться перед тобой», - огрызается

Джона, его глаза закатываются кверху. «Просто знай, что я серьезно, ладно? Я

больше не буду строить невежественные предположения о твоей жизни. И...»

Иона скребет ногтем по крыльцу, неловко оглядываясь по сторонам. Он снова

нервничает.

«. ...если я еще что-нибудь скажу или сделаю... ты можешь смело меня осуждать.

Если тебе так удобнее. Я не имею в виду, что тебе нужно мое разрешение или что

это твоя работа - указывать мне, когда я говорю что-то не то, потому что это точно

не так. Я не хочу перекладывать на тебя свое поведение, просто ты никогда раньше

ничего не говорил, хотя я уверен, что в какой-то момент из моего рта вырвалось

несколько гадостей, так что если ты хочешь меня осадить, хотя ты совершенно не

обязан...»

«Приятно слышать», - говорю я, прерывая этот бред с небольшой ухмылкой. Я бы, наверное, мог и дальше подкалывать его на эту тему (видеть, как корчится Джона

Коллинз, довольно забавно), но тут я понимаю, что его руки покрылись мурашками, и он дрожит еще сильнее. Поэтому я встаю, протягиваю ладонь и говорю: «Пойдем

в дом». Он неохотно подает мне руку, и я поднимаю его на ноги. Мы запираем

дверь и крадемся в спальню, а затем забираемся под одеяло. Кажется, я в порядке. Я

не чувствую приближения очередного приступа паники. Джона потирает руки у

меня за спиной, пытаясь согреться.

«Кстати, спасибо», - шепчу я.

«За что?»

«За...» Я сглатываю, в горле внезапно образуется узел. «За то, что ты рядом. За то, что не... убежал. Или за то, что я не испугался».

Несколько секунд Джона молчит. Сначала я думаю, что он заснул, но потом слышу, как он ерзает, и, перевернувшись, понимаю, что он сделал то же самое, и мы

оказались лицом друг к другу. Эта кровать...

Она все еще слишком мала.

«Жаль, что тебе приходится иметь дело