Молчи, Россия, молчи! Полиция не дремлет - Аркадий Тимофеевич Аверченко

Внутри меня все молчало.

Тщетно я старался раздразнить себя, поставить на место акушерки, у которой отнимают сына, или на место этого маленького мальчика, которого лишают матери.

Тяжелая равнодушная мысль свернулась комком и залегла куда-то на самое дно.

Тогда я попробовал придать всему факту юмористическую окраску, чтобы рассмешить себя, чтобы хоть этим расшевелить себя, если мне не удается возмутиться или растрогаться.

– Смешно, должно быть, – сказал я вслух, – как этот маленький еврейчик убегает по московским бульварам от целого отряда конной и пешей полиции, а сзади бежит встревоженная мать и щелкает акушерскими щипцами.

– Нет, – равнодушно сказал я, зевая. – Это не смешно. Нет здесь ничего смешного и ничего ужасного… Пусть вышлют маленького еврея, вышлют большого – пусть! Дума там какая-то заседает – пусть. Хочет, пусть заседает, не хочет – не надо. Гегечкори там разный, или Гучков, или еще кто – пусть себе живут. А не хотят – могут умереть. И Финляндию пусть по кусочкам растащат – не важно.

И спросил я сам себя:

– А интересно знать – что же важно?

И правдивая мысль ответила:

– Во-первых, ничего нет на свете важного, дорогого, а во-вторых, зачем ты говоришь «интересно»?.. Тебе ведь ничего не интересно… Зачем же произносить пустые звуки?

И почувствовал я, что шагаю через границу.

– Баста, – равнодушно прошептал я. – Труп. Ну и труп. Ну и наплевать.

Вот как я сделался трупом.

* * *

Я одевался, когда пришел Тихоходов.

– Здравствуй, – сказал я. – А знаешь, маленького еврейчика из Москвы высылают. От матери отнимают.

– Да, – ответил Тихоходов. – Акушерка. Администрация высылает.

– Что ты на это скажешь?

– Да что… Придется ему уехать.

– А какого ты мнения на этот счет? – спросил я, подозрительно глядя на него.

– Да какого же мнения: высылают, и пусть себе высылают.

– А тебе ничего?

– А мне что – не меня же высылают!.. Будут высылать – тогда и закричу.

– Может, и тогда не закричишь?

– Может, и не закричу.

– Труп, – одобрительно сказал я.

– Что?

– Труп. Нашего полку прибыло. Трупы мы с тобой, Тихоходов. Ты и я.

– Неужели? – прошептал он. – Вдвоем страшно. Мало нас.

– Может быть, и еще есть.

Я позвонил. Вошел слуга.

– Слушай, Павел… знаешь, новый закон вышел. Если ты будешь нехорошо вести себя – я имею право тебя высечь.

– Что ж, – равнодушно сказал Павел. – Секите.

– Разве тебе не обидно?

– Что ж там обижаться. Пусть!

– Труп, – засмеялся я. – Ступай. Тихоходов, пойдем на улицу.

Вышли на улицу. Сели на извозчика.

– Ну, ты! Пошевеливайся.

Извозчик обернулся к нам, и его провалившийся рот благодушно засмеялся.

– А чего же шевелиться?

– Как чего? Плохо будешь ехать – мы тебя оштрафуем.

– Тихо буду ехать – оштрафуете, скоро буду ехать – оштрафуют. Для нас все едино.

– Труп, – радостно сказал я. – Нас много, нас много.

На улицах кипела жизнь. Мимо нас пробегали солидные трупы, спешащие на службу, и элегантные, шикарно одетые трупы в модных шляпах и легких весенних платьях. Эти трупы были женские, и они гуляли. Проносились маленькие утомленные трупики с ранцами за плечами, а за ними плелись страшные, зеленые трупы целой вереницей с досками за плечами. На досках было написано: «Сегодня решительная борьба».

«Тризна»

Все – и солидные трупы, и шикарные трупы и дети – делали вид, что они живые, и поэтому все с натугой разговаривали, смеялись. Но всем было страшно, потому что каждый был уверен, что только он один труп, а кругом все живые.

Никто не догадывался.

А мы с Тихоходовым знали и смеялись.

* * *

Первое время нас забавляло это стремительное шествие веселых, преувеличенно живых трупов, но потом мы утомились.

Свернули в тихую улицу.

– Теперь мне интересно, – сказал Тихоходов, – остался ли в городе кто-нибудь в живых?

– Во-первых, тебе это неинтересно, а во-вторых, никого, вероятно, нет в живых.

Но я ошибся. Сейчас же мы увидели живого человека.

Это был постовой городовой – единственный, который не напоминал собой унылого трупа.

Он веселился: проходивший парень сдернул с головы торговки платок и надел его на себя – городовой расхохотался; дворник окатил из рукава водой задремавшего извозчика – это страшно развеселило городового. Но смех его звучал одиноко: торговка машинально сдернула с головы парня платок и надела на себя, а парень равнодушно пошел дальше. Обливающий дворник и обливаемый извозчик были каменно-молчаливы и апатичны.

И только гулко и одиноко смеялся городовой.

– Жутко ему, поди, среди покойников, – пожалел его Тихоходов.

– Сторож при морге, – покачал я головой. – Не сладко им. Тихоходов! Зайдем в эту мертвецкую, где кормят.

Мы зашли в ресторан, а потом, когда наступил вечер, поехали в анатомический театр смотреть какой-то фарс, весело разыгранный несколькими разложившимися трупами.

Так теперь и живем. Ничего, пустое.

Случай с Плюмажевым

Симеон Плюмажев был в этот вечер особенно оживлен… Придя ко мне, он засмеялся: подмигнул, ударил меня по плечу и вскричал:

– Хорошо жить на свете!

– Почему? – равнодушно спросил я.

– А вот Рождество скоро. Каникулы… Отдохнем от думской сутолоки. А вы почему… такой?

– Мне тяжело, вообще. Как вспомню я истязания политических каторжников в Зерентуе и их самоубийство – так сердце задрожит и сожмется.

Он протяжно свистнул.

– Вот-о-но-что… Да ведь это закона не нарушает.

– Что не нарушает?

– Да что их пороли.

– Послушайте, Плюмажев…

Он потонул в мягком кресле и добродушно кивнул головой.

– Конечно! Статья закона гласит: «За маловажные преступления и проступки каторжникам полагаются розги не свыше ста ударов». Еще недавно по этой же статье до 1906 года полагалось, кроме розог, наказывать плетьми даже за маловажные поступки. Это отменено, о чем я весьма сожалею…

– Что вы такое говорите, Плюмажев?! Стыдитесь!.. Ведь вы же интеллигентный, культурный человек, член Думы…

– Вот именно, потому я и говорю. Раз человек в чем-нибудь виновен, он должен понести наказание. Под влиянием иудейского страха, под влиянием трусости, позорной трусости, многие начальники тюрем отделяли этих политических каторжников от обыкновенных и не приводили в исполнение, не применяли тех кар, которые закон повелевал применять. К счастью, нашелся в вологодской тюрьме, а также в зерентуйской тюрьме истинный гражданин, истинный человек, исполнитель закона, который в надлежащем случае выпорол надлежащее количество негодяев {Подлинные слова с трибуны Маркова второго.}.

– Плюмажев, Плюмажев! – горестно всплеснул я руками. – Кто ослепил вас? Неужели вы не понимаете, что дело государства – только обезвредить вредные для него элементы, но не мучить их… не истязать!

– Поррроть! – взвизгнул Плюмажев. –