Молчи, Россия, молчи! Полиция не дремлет - Аркадий Тимофеевич Аверченко

Что это? Сигнал на обед! Какое счастье! Открывается дверь, и я – адью!

Теперь уж не буду такой дурой. И сама хобота сюда не покажу, и товарищей остерегу:

– Товарищи-мухи! Держитесь подальше от тюремных камер!! Остерегайтесь инквизиции!

Страшное дело

Илиодор предал анафеме председателя совета министров В. Н. Коковцова, обер-прокурора Синода В. К. Саблера, товарища его В. П. Даманского, а до этого – царицынского полицеймейстера и директора цирка Никитина.

(Из газет)

…Проснувшись, Илиодор долго лежал в постели. Вставать не хотелось: во рту было скверно и за окном моросил дождь. Он крикнул:

– Игнатий!

– Что прикажете, отец?

– Почему сапоги не вычищены?

– Да они вычищены.

– Врешь, врешь, лукавый! Я знаю, что я тебе сделаю: я предам тебя анафеме.

– Да за что же, помилуйте…

– Вот тебе: нерадивому отроку Игнатию за небрежное исполнение обязанностей – анафема!

– Мерси вас! Дослужился…

– Вот тебе. Выкуси!

– Уж, кажется, так чистил, все руки обломал. Должно быть вакса плохая.

– Вакса плохая?! Что ж ты молчишь. Тащи сюда коробку! Эта коробка? Ага! Я им покажу.

Илиодор вскочил с кровати, осмотрел коробку и, простирая руки, торжественно воскликнул:

– Акционерному обществу производства лаков и вакс «Молния» – анафема! Анафема! Анафема!

– А с меня как же… Снимите?

– С тебя? Ну, можно и снять, если тебе уж так приспичило. Какова погодка?

– Да, неважная. Такую грязищу замесили, что выйти нельзя.

– Ага, вот что. Грязище, на земной поверхности замесившейся – анафема!!

– Хватили, тоже, – пожал плечами Игнатий. – Будто грязи от вашей анафемы тепло или холодно. Ей все равно, что в аду, что тут. Да и не сама она замесилась, а люди замесили.

– Люди замесили?.. Человекам, замесившим с предыдущего на сегодняшнее число грязь – анафема!!

– Довольно уж вам. Кто и месил-то… Сами вчера и месили. А лучше бы вы на булочника нашего обратили внимание – который раз уже булки к чаю керосином продушены.

– Хорошо, – покорно сказал Илиодор. – Булочнику, булки керосином продушающему, – анафема! Мастерам его, подмастерьям и мальчикам, иже помогают разноске булок – анафема!

Он устало вздохнул и уселся за чай. Отпил глоток, подумал и встал:

– Мелочным керосиноторговцам, оптовикам и их наливным баржам – анафема! Нефтяным источникам, иже из земли бьют зря, а не бьют жидов, яко полагалось бы – анафема! Нефтеносным землям и новым на них заявкам – анафема! Департаменту, ведающему укрепление новых заявок – анафема! Министру оного ведомства – такоже! И председателю совета министров – сугубо!

– Эх, куда заехали, – удивился Игнатий. – Одевались бы лучше. С левой ноги, видно, встали.

– Левой ноге, поперек правой, забегшей – за прыткость, обстоятельствами не вызванную, – анафема! – заметил вскользь Илиодор, надевая сапоги.

– Сегодня одну ногу, завтра другую, – покачал головой Игнатий, – этак, вы, отец, по кускам сами себя предадите.

– И предам! – сердито крикнул Илиодор. – Не твое дело вмешиваться в деяния отцов церкви. Отчего платье не вычищено?!

– Щетки платяной нету.

– Отсутствию платяной щетки – анафема! – раздраженно сказал Илиодор, выходя из дому.

* * *

Идя по улицам, ворчал:

– Грязь-то какая анафемская. И все это дождик анафемский. Оно, и отцы города хороши. Не могут вымостить, анафемы. Их дело за этим смотреть. А не доглядели – полиция должна доглядывать. А полиция не доглядела – анафеме ее за это, анафему, предать.

– Здравствуй, отец Илиодор, сказал какой-то господин, приближаясь.

– А-а, борзописатель! Все лжу строчишь? Постой! Постой! Я тебя анафеме-то предавал?

– А, ей-Богу, не помню, – призадумался журналист.

– А ты вспомни. Может, уже предавал, так тогда что ж зря трудиться.

– Да это как же можно выяснить?

– На том свете выяснится.

– Гм… Не помню. Кажется, предавали.

– Ну, ступай с Богом, крапивное семя. Вот газетка твоя, кажется, без анафемы выходит. Надо бы ее…

– Спохватились! Вчера губернатор закрыл.

– Эх-ма! Ну и люди. Из-под носа у человека вытянуть готовы.

Журналист пожал плечами и ушел. Илиодор нерешительно почесал затылок и сказал крайне неуверенно:

– Губернатору, газету закрывши, – анафема!

* * *

А в мелочной лавке возгорелся спор:

– Без денег товара не выдам. Нет таких правил.

– Нет, ты мне выдашь, филистимлянин!

– Это, как хотите назовите, а товару не дам.

– А я тебя за это анафеме предам.

– Слыхали! С анафемы шубу не сошьешь.

– Так вот же тебе: лавочкину Перфильеву со чады – анафема!

– Дело ваше. А только товару не дам.

– Трижды анафема лавочнику Перфильеву!

– Мерси. И вам того же желаю. Терентий, проводи их.

* * *

– Хлопочешь, хлопочешь, – жаловался, ложась спать, Илиодор, – а толку ни на грош. И того прокляни и этого. День-деньской передохнуть некогда.

Игнатий сочувственно покачал головой и сказал:

– Это потому, что вы в розницу работаете, а не оптом. Оптом сподручнее.

– Да, как же – оптом-то?

– А так: предайте всю землю анафеме – уж тогда никто не вывернется. Всяк под нее влопается. И вам спокойнее.

– Ишь ты, а ведь верно.

Илиодор вскочил с кровати и привычным движением простер руки:

– Поверхность и недра всея земли, со всеми находящимися на них постройками и живым инвентарем, отныне и до века предаю…

– Кроме нас, отец, – подмигнул Игнатий. – Нам-то с вами чего в эту историю впутываться.

– Ладно!.. и живым инвентарем, кроме мниха Илиодора и служки Игнатия, – отныне и до века предаю анафеме навеки нерушимой!

– Ну, а теперь спать, – сказал он, меняя торжественный тон на обиходный.

И мирно заснули эти два человека – единственные в своем роде на всем земном шаре с его поверхностью, недрами и живым инвентарем.

Мой разговор с Николаем Романовым

Однажды в начале мая 1916 года (числа точно не помню) я был приглашен по телефону приехать в Царское Село.

Звонил адъютант бывшего царя, граф Чубатов:

– Государь очень хочет познакомиться с вами, приезжайте завтра утром запросто. Форма одежды – жакет.

«Неприкосновенность личности» и «свобода печати»

На другой день ровно в 12 часов утра я встретился с царем на усыпанной гравием дорожке сада, примыкающего к царскосельскому дворцу.

– Вот вы какой! – приветствовал меня Николай. – Я думал, вы старше.

– Это и для меня удивительно, ваше величество, – возразил я, – как я еще не превратился в дряхлого старика? При наших дурацких порядках человек в 20 лет может колесом согнуться!

– А что? – насторожился царь, бросая на меня недоумевающий взгляд исподлобья.

– Цензура душит. Прямо сил нет.

– Неужели? Я об это и не знал, – мягко заметил Николай (вообще, в обиходе он был чрезвычайно мягок и вежлив).

– Ну как же. Прямо дышать нельзя.

Почему-то этот