Молчи, Россия, молчи! Полиция не дремлет - Аркадий Тимофеевич Аверченко

Я встал. Прошелся по комнате.

– Значит, по-вашему, всякого преступника нужно пороть?

Плюмажев ответил твердо и значительно:

– Да-с. Всякого.

– Даже такого, который что-нибудь украл, утаил, присвоил?

Плюмажев замялся немного и потом ответил:

Даже такого.

* * *

Я, пожав плечами, молча позвонил. Вошел слуга.

– Пантелей! Позовите еще Евграфа и дожидайтесь в передней моих приказаний.

– Для чего это он вам? – засмеялся Плюмажев.

Я вынул из ящика письменного стола бумагу и развернул ее перед Плюмажевым.

– Знаете ли вы, Сеня, что это такое?

– Н…нет.

– Это, Сеня, копия с протокола, который составлен на вас за утаивание гербового государственного сбора.

– Ну-ну, – ненатурально засмеялся Плюмажев, – кто старое помянет – тому глаз вон. Порвите эту бумажонку – я вас хорошей сигарой угощу.

– Постойте, Сеня… Вы соглашаетесь с тем, что вы утаиванием гербового сбора обворовывали казну?

– Эко сказал! – засмеялся Плюмажев. – А кто ее нынче не обворовывает?

– Сеня! – торжественно сказал я. – Имели ли вы какое-нибудь наказание за это преступление? Не имели? Так по долгу справедливости вы его будете иметь, Сеня! Я вас сейчас высеку розгами.

– Фома! – вскричал Плюмажев, как мячик вскакивая с кресла. – Ты не имеешь на это права!!

– Сеня! Я имею право, основываясь на твоих же словах: раз человек преступник – надо его пороть.

– Но ведь это же, вероятно, чертовски больно! Фома! Поедем лучше куда-нибудь в ресторанчик, а? Выпьем бутылочку холодненького…

– Нет, Сеня… как я сказал – так и будет. Ты преступник – я тебя и выпорю. Эй, Пантелей, Евграф!..

Едва вошли слуги, как Плюмажев изменил растерянное выражение лица на спокойное, осанистое.

– Здравствуйте, братцы, – сказал он. – Мы вот, того… с вашим барином пари подержали: больно ли телесное наказание розгами. Хе-хе. Думаете, небось: «Чудят баре!..» Ну, ладно. Если все хорошо будет, на чай получите…

– Никакого пари мы с ним не держали, – хладнокровно сказал я. – А просто я хочу его высечь за то, что он воровал казенные деньги.

– Thomas! – укоризненно вскричал Плюмажев. – Devant les domestiques… {Фома!.. Перед слугами… (фр.).}

– Раздевайтесь, Сеня. Сейчас вы узнаете, приятно ли интеллигентному человеку обращение, за которое вы так ратуете…

– Чудак ты, Фома, – покрутил головой Плюмажев. – Вечно ты такое что-нибудь придумаешь… комичное.

Он снял сюртук, жилет, сорочку, погладил себя по выпуклой груди и сказал:

– Что это, как будто сыпь у меня? Ветром охватило, что ли?

Я смотрел на этого человека и диву давался: откуда он брал в эту минуту столько солидности, величавости и какой-то ласковой снисходительности.

Надеюсь, – сказал он внушительно, – это останется между нами?..

* * *

Когда слуги положили его на скамью и дали несколько ударов, он солидно откашлялся и заметил:

– А ведь не особенно и больно… Так что-то такое чувствуешь… И не показалось мне это противным.

– Довольно! – крикнул я и отошел, уткнувшись лицом в угол.

Так стоял я, пока он не оделся. Обернулись мы лицом друг к другу и долго стояли, смотря один на другого.

– Нынче летом, – сказал Плюмажев, – видел я в Москве одну девочку итальянку. Актриса с отцом играет. Можете представить: маленькая, а играет, как взрослая.

– Очень страдает? – спросил я.

– Что такое?

– Ваше самолюбие. Ведь я вас высек сейчас.

Он солидно засмеялся.

– Шутник! А что, Фома, не найдется у вас стаканчика чаю? Жажда смертельная.

Нам подали чай. Я потчевал его вареньем, чаем, а он солидно благодарил, рассказывал думские новости и причмокивал, слизывая с ложечки варенье.

– Да, – вздохнул я после долгого молчания. – Такой человек, как вы, не поймет самоубийства Сазонова.

– Пороть их всех нужно, – машинально сказал Плюмажев.

Потом он что-то как будто вспомнил, побледнел и боязливо посмотрел на меня.

– Сознайтесь, Сеня… – засмеялся я. – Ведь я знаю, о чем вы думаете: разболтаю я о том, что было, или нет? Небось тысячи рублей не пожалели бы, чтоб молчал.

– Уж и тысяча, – поморщился он. – И на пятистах отъедешь. Сейчас дать?

– Гадина! Пошел вон.

Он засуетился, вскочил, пожал мне руку и озабоченно сказал:

– Да… пора мне! Засиделся. Гм!.. Ну, всех благ. Заглядывайте.

Путаница

Старый провокатор, носивший партийное прозвище – Волк, сидел в своей большой неуютной комнате и тревожно прислушивался к радостному перезвону праздничных колоколов.

Он вспомнил свою молодость, мать, ведущую его, маленького, чистенького, в церковь, и этот перезвон – мучительно радостный и ожидательно-праздничный. И когда он подумал о своем теперешнем поведении, о своем падении в пропасть предательства – сердце его сжалось и на глазах выступили слезы… А колокола радостно гудели:

– Бом-бом! Бом-бом!

– Нет! – простонал провокатор. – Больше я не могу!.. Сердце мое разрывается от раскаяния!.. Довольно грешить! Пойду и признаюсь во всем – пусть делают со мной, что хотят. Никогда не поздно раскаяться в своих грехах.

Он оделся и вышел из дому.

* * *

Идя по улице, Волк бормотал себе под нос:

– Пойду прямо в полицию и расскажу все начистоту: как выдавал революционерам ее тайны и как я однажды стянул со стола полковника предписание об обыске у своего знакомого эсера. Все выложу! Пусть сажает в тюрьму, пусть делает со мной, что хочет!..

– Бом-бом! Бом-бом! – радовались колокола.

По мере приближения к дому полковника шаги Волка все замедлялись и движения делались нерешительнее и нерешительнее.

Новое чувство зажигалось в груди старого Волка.

– Куда я иду? – думал он. – Разве мне сюда нужно идти каяться? Кому я делал тяжкий вред? Кого продавал? Товарищей? А они мне доверяли… Ха-ха! Туда и иди, старый Волк! Перед ними и кайся!

Взор его просветлел.

Он решительно повернулся и зашагал в обратную сторону, по направлению конспиративной квартиры товарища Кирилла.

– Приду и прямо скажу: так и так, братцы! Грешник я великий, за деньги продавал вас – простите меня или сделайте со мной, что хотите.

Он всхлипнул и вытер глаза носовым платком. Ему самому было жаль себя. Вдали показались окна квартиры товарища Кирилла.

– Приду и скажу, – бормотал Волк. – Обманывал я вас!.. И полицию обманывал, и вас обманывал. Полицию даже больше.

Он замедлил шаг, остановился и задумался.

– Гм… Ведь если я полицию больше обманывал, я перед нею и должен каяться. Ей я и должен признаться, что вел двойную игру. Она не виновата в том, что она полиция, – она исполняет свои обязанности. Бедненький полковник… Сидит теперь, дома и думает: «Вот придет Волк, парочку сведений принесет». А я-то!

– Бом-бом! Бом-бом! – разливались колокола.

Волчьи глаза увлажнились слезами.

Он решительно повернул и пошел назад.

– …Сидит он и думает: «Придет Волк, принесет парочку сведений». Хорошо у