Монгольский след - Кристиан Гарсен

— Это не для меня, — пролепетала тетя Гю, принимая пиалу, как полагается, правой рукой. — Она очень нравится моей кузине, и приспичило послушать прямо сейчас.

Она шумно прихлебывала из пиалы. Амгаалан молча смотрел на нее с заинтригованным видом. Это был высокий молодой человек с тонкими чертами лица и пышной черной шевелюрой, он несколько лет прожил в Китае, Франции и России, хорошо знал пять языков. Он был студентом, изучал политологию. Стечение обстоятельств вынудило его поселиться в нищем квартале поблизости от большого монастыря: эту заброшенную юрту присоветовал ему один из друзей. Остальная часть семьи жила в еще более нищей двухкомнатной квартире в обреченном на снос квартале серых скучных хрущоб, на месте которых планировалось построить многозвездочные отели для иностранцев.

— Приспичило? — спросил Амгаалан, приподняв брови.

— Уж не знаю, почему, и не смотри на меня так, — сказала тетя Гю, вытирая губы рукавом. — Требует этой музыки, вот и всё. Так что, если ты можешь снова запустить твою шумовую машину и выпустить из нее эти жалобные голоса недорезанных кошек…

— Хорошо, хорошо, тетя Гю, я согласен, раз уж ты просишь. Не нужно никаких объяснений.

Он поднялся и сказал иностранцу несколько слов, которые тетя Гю не поняла, на одном из этих мягко звучащих языков Запада. Тот улыбнулся и согласно кивнул головой. Он не сводил глаз с тети Гю, так что, в конце концов, и она бросила на него рассеянный взгляд. Он улыбнулся и сделал приветственный жест. Тетя Гю была вынуждена ответить и чуть заметно кивнула головой, но своего отношения — сурового, бесстрастного и надменного — не поменяла: спину она держала насколько могла прямо, руки скрестила на груди — над юбкой из отрепьев. Амгаалан тем временем вставил в магнитофон нужную кассету:

— Поискать какую-то конкретную мелодию, тетя Гю?

Она лишь махнула рукой в знак полного равнодушия. Едва раздались начальные звуки оперы, тетя Гю встала:

— Что ж, мне пора, — сказала она. У кузины есть что мне порассказать.

На этом она и вышла. В тазике с чистой водой все еще боролся за жизнь скарабей. Куры куда-то подевались. Собаки уже проснулись и, подняв головы, с интересом наблюдали за поросенком, энергично рывшим размякшую землю — наверняка, в поисках сочных червяков.

16

(— Вот зеленеющий холм.

— Буйство зелени на косогоре.

— Госпожа, расцвели азалии!

— Словно кукушки расплакались кровавыми слезами.)

Размяукавшиеся китайские голоса царапали душу тете Гю, однако она помалкивала, потому что Пагмаджав, наконец, заговорила. Амгаалан и иностранец держались в глубине юрты, рядом с выходом. Заинтригованный Амгаалан действительно попросил у тети Гю разрешения прийти взглянуть на ее кузину, обожающую китайские оперы, старухе такой интерес показался вполне понятным, в знак согласия она то ли буркнула что-то, то ли просто хрюкнула. Они вышли вслед за ней, тоже миновали по пути тазик с барахтающимся скарабеем, роющего рыхлую землю поросенка, пару сонливых собак и пару уток, на которую одна из собак коротко гавкнула, и переступили порог юрты тети Гю. Амгаалан вкратце рассказал мне на ухо о технике оперного пения: овладении пятью группами звуков, зависящими от горла, коренных и передних зубов, языка и губ, трехчастной артикуляции слов, разбиваемых на голову, туловище и хвост, четырех типах дыхания: с широко раскрытым ртом, с маленькой щелью между зубами, с выдвинутыми вперед губами и с округлившимся ртом, напомнил он и о четырех музыкальных тональностях, свойственных китайскому языку. Результатом применения этой техники и были те пронзительные, мелодичные и крайне переменчивые голоса, с которыми тетя Гю могла примириться лишь через силу.

(— А вот ветвящийся вереск.

— Он весь в сверкающих каплях росы.

— Пионы в этом году расцвели неожиданно рано!

— Как же они красивы! Ну почему, как только весна

 подходит к концу, они первыми покидают нас?)

Пагмаджав как будто чего-то ждала. Или же прислушивалась к поющим голосам. А может быть, проверяла, закрыв глаза и не размыкая рта, все ли тут позабыли другие дела и приготовились слушать ее. Или оценивала на вкус трубку, некоторое время оживлявшую ее толстые губы. Или просто уснула. Однако нет: спустя несколько мгновений она расправила плечи и начала говорить. Голова у нее была прикрыта немного забавным ритуальным колпаком из разноцветной шерсти, в руках она держала свои обычные инструменты: волшебное зеркальце, украшенное плюмажами цапель и куриными косточками, курительную трубку и метелку для духов.

— Сюргюндю-Костяная-Нога, Костяная-Рука, Костяное-Лицо, Сюргюндю-Костяная-Вся-Целиком открыла глаза и уставилась на меня окаменевшим взглядом. Однако вскоре я потеряла ее из виду: окружавшие ее клочья беловатого дыма заполнили хижину и постепенно накрыли остальной мир. Барюк тоже стал неразличим, хотя он находился еще ближе ко мне. Я уже не слышала ни его дыхания, ни его запаха большой мокрой псины. У меня появилось чувство, что предстоит очень далекое странствие. Густой дым не просто окружал меня: я сама стала частью этого дыма или даже стала всем этим дымом, укрывшим видимый мир. Вокруг меня уже ничего не было видно — как тогда, во мраке, где меня проглотил Барюк, с той лишь разницей, что теперь у пространства был цвет молока, а не беспросветного конца всех времён. Не знаю, какое из этих двух состояний страшнее. Как бы то ни было, я сильно перепугалась и, как часто бывает в такие моменты, нащупала в одном из карманов позвонок Гёка — лиса, которого я приручила когда-то в детстве. Это немного помогло мне собраться с духом. В непроглядной мгле мне всё же изредка стали мерещиться диковинные силуэты, исчезавшие так же внезапно, как они появлялись.

(Как же это мне опротивело!

Снова терзает меня грусть-тоска.

Посреди этого пышного великолепия

Я чувствую, что пропадаю в безвестности.)

Временами они обретали более отчетливые формы, и мне даже казалось, что могу дотянуться до них рукой. Вдруг я почувствовала, что стремительно падаю, и по пути мне привиделось множество отвратительных, жутких существ: двуглавый змей, мантикора[34] с двумя щетками тонких острых зубов в пасти, двухголовый кабан — китайцы называют его «пин-фэн», и чудовищный кровожадный Бабай, внешность которого никто не может описать, но простого упоминания его имени достаточно, чтобы все пришли в трепет. При этом я подумала,